Чтение онлайн

После этого единогласно решили поднять аппарат посредством воздушных шаров по проекту изобретателя.

На очереди стоял последний вопрос: о времени отъезда экспедиции. Ответить на него взялся Добровольский, который и сообщил комиссии следующие данные.

— Венера, — сказал он, — бывает ближе всего к Земле тогда, когда она находится между последней и Солнцем. Это и есть самое благоприятное время для отъезда экспедиции. Однако, надо помнить, что путешествие потребует 41 день. Принимая во внимание это обстоятельство, я рассчитал, что аппарат должен покинуть Землю 20-го августа этого года; тогда, падая по прямой линии к Солнцу, он 30-го сентября достигнет орбиты Венеры как раз в том месте, где в этот день будет находиться сама планета.

Вместе с тем астроном показал чертеж, разъясняющий его слова.

Работа строительной комиссии была закончена, и Имеретинский уже хотел закрыть последнее заседание, когда неугомонный секретарь неожиданно прервал его вопросом:

— А как же мы назовем наш небесный корабль?

Удивительно: газеты, журналы, общества и собрания всего мира на разные лады обсуждали предприятие клуба «Наука и Прогресс», часто переливая из пустого в порожнее, но нигде не поднимался этот вопрос.

Члены комиссии молчали; они с честью выходили из затруднения технического или теоретического характера; каждый проявил массу остроумия и изобретательности и обнаружил разнообразные и глубокие познания, но быть крестным отцом не умел никто из них. И, может быть, еще долго просидела бы в недоумении ученая коллегия, если бы Добровольскому не попалось случайно на глаза объявление о каких-то велосипедах в лежавшей перед ним на столе газете.

Астроном торжественно поднялся с места с газетой в руках и прочитал два первых слова объявления: «Победитель пространства».

Князь Гольцов крикнул: «ура!», остальные его поддержали, и таким образом был окрещен аппарат. Название подходило как нельзя лучше, и выбор строительной комиссии был одобрен всем миром.

15-го марта ровно в 9 часов вечера раздался давно желанный свисток, означавший окончание работ на Обуховском заводе, близ Петербурга. Усталые рабочие поспешно бросали свои станки, машины и рычаги и расходились до следующего утра. Огромные корпуса завода быстро пустели, и кое-где уже начинали тушить электричество. Больших срочных работ не было, и кипучая жизнь этого людского муравейника на ночь совершенно замирала; только дежурные сторожа изредка проходили по пустынному лабиринту, среди самых разнообразных машин и приводов. В такое время завод казался замком злого волшебника, полным причудливых чудовищ, на каждом шагу угрожавших несвоевременному пришельцу. В одном из корпусов не оставалось уже никого, когда туда вошел рабочий, вероятно, что-либо забывший. Он быстро огляделся и, убедившись в том, что никто его не видит, направился к середине помещения. Здесь, в полумраке, можно было различить очертания какого-то странного, блестящего предмета цилиндрической формы и значительных размеров. Он напоминал исполинскую гранату. Рабочий некоторое время приглядывался к снаряду и затем нажал ручку небольшого рычага на его поверхности. Совершенно бесшумно часть стенки отодвинулась и образовалось отверстие, открывающее доступ внутрь. Неизвестный вынул из-под пальто небольшой сверток и развернул его; это была адская машина с часовым механизмом на 24 часа; поставив стрелку на 8 часов вечера следующего дня, злоумышленник скрылся внутрь гранаты. Когда он вышел обратно, в руках его не было ничего. Быстрыми шагами выйдя на двор, таинственный посетитель миновал несколько зданий и снова вошел в другой заводский корпус. Но там еще оказалось человек пять запоздавших рабочих; они с удивлением посмотрели на позднего гостя и спросили: «Что нужно?» Он торопливо ответил: «Ничего, виноват, ошибся», и спрятался за углом ворот.

Когда же рабочие, наконец, удалились, злоумышленник снова проник в здание. Оно состояло из одной огромной комнаты со стеклянными стенами, пропускавшими свет горевших снаружи фонарей. Благодаря этому, все было хорошо видно. Значительная часть комнаты, вернее, сарая была занята круглой рамой, укрепленной на высоких подставках; верхняя поверхность ее блестела, как венецианское зеркало; незнакомец подбежал к ней и, наклонившись, вошел под нее. Там он достал сверток, подобный первому, и принялся его разворачивать, когда вдруг услышал шаги. Это вернулись двое из тех рабочих, которых он застал здесь сначала. Он притаился и приготовился ждать, пока они опять уйдут, когда до его слуха дошли следующие слова:

— Нет ли у вас, Михайлов, спичек, я забыл под зеркалом свою трубку.

Михайлов поискал в карманах и ответил:

— Нет, я их, вероятно, где-то потерял. Да бросьте вы свою трубку, завтра найдете.

— А как же всю ночь без куренья? Лучше в темноте поищу.

С этими словами он скрылся под раму.

Минута была роковая для спрятавшегося там обладателя адских машин. Он быстро, но бесшумно, как кошка, отошел в сторону и прижался к одной из подставок, поддерживавших зеркало. Темнота спасла его: рабочий долго шарил по полу, ища драгоценную трубку, но не нашел ни ее, ни опасного соседа, притаившегося в нескольких шагах. Этот же последний, достал, на всякий случай, из кармана револьвер и приготовился ко всему.

Однако ему не пришлось пустить в ход оружие, так как бедный курильщик, плюнув с досады и крепко выругавшись, выбрался наружу и сказал дожидавшемуся товарищу:

— Пойдемте; ничего не поделаешь, тьма там такая, что хоть глаз выколи.

В стеклянном сарае снова водворилась тишина, и ночной посетитель облегченно вздохнул. Докончив развязывание своего свертка, он вытащил вторую адскую машину и, поставив стрелку тоже на восемь часов вечера следующего дня, сунул снаряд под центральную подставку, искусно замаскировав следы покушения. Окончив свое дело, он незаметно выскользнул на двор и спокойно ушел с завода. На улице он встретил еще какого-то неизвестного человека и злорадно сказал:

— Недолго г-н Имеретинский будет наслаждаться своим изобретением, завтра в 8 час. его аппарат разлетится на тысячи кусков. В это время там никого не бывает и потому, я надеюсь, что люди не пострадают при взрыве.

Обуховский завод добросовестно исполнил заказ строительной комиссии и 16-го марта постройка аппарата была почти закончена. Оставшиеся незначительные работы, несомненно, будут готовы 23-го марта, день, назначенный, согласно условию, для приема «Победителя пространства». 16-го Имеретинский обещал показать своим будущим спутникам в небесном путешествии аппарат, на котором им предстояло пролететь несколько миллионов километров. Впрочем, Добровольский был сам деятельным членом строительной комиссии и непрерывно следил за работами. Наташа Аракчеева тоже знала, приблизительно, как далеко подвинулось дело. Зато зоолог Флигенфенгер не имел ни малейшего понятия о ходе постройки, всецело погруженный в работу по своей специальности.

Карл Карлович Флигенфенгер и Добровольский были закадычными друзьями и все свободное время проводили вместе. Это была любопытная пара: Добровольский — блондин с крупными чертами лица, очень высокого роста, с чрезмерно длинными руками и ногами, которые товарищи в шутку называли не конечностями, а бесконечностями; Флигенфенгер — маленький и толстый брюнет, у которого все, за исключением довольно объемистого живота, оказывалось минимальных размеров: короткие руки и ноги, глаза узенькие, как у китайца, нос в виде пуговки, рот крошечный — словом, решительно все у Карла Карловича было совсем маленькое. При этом Добровольский был флегматичен и нетороплив, а его компаньон, наоборот, очень подвижен и суетлив. Такому наружному контрасту соответствовало различие характеров и взглядов: оба ученых решительно ни в чем не сходились и постоянно спорили; спор переходил в ссору, и они каждый раз собирались разъехаться и прервать всякие сношения. Несмотря на это, дружба их продолжалась уже много лет. Еще на гимназической скамье они стали неразлучными приятелями; весь университетский курс прошли вместе и вместе же поехали в Германию для подготовки к научной деятельности. Вернувшись в Россию, они оба устроились в Петербурге. Добровольский приват-доцентом в университете, а Флигенфенгер — хранителем зоологического музея при Академии наук. Само собой разумеется, что нанята была общая квартира. Частые ссоры и обещания прервать всякие сношения, казалось, еще более сближали их. Теперь им предстояло совершить вместе долгое путешествие, во время которого они, несомненно, много раз разбранятся, но «прервать сношения» вряд ли будет возможно.

В назначенный день приятели тотчас после обеда отправились к Имеретинскому, так как обещали в 3 часа быть у него, чтобы ехать осматривать аппарат. Не успели они еще выйти из дому, как поссорились по самой пустой причине.

— Я полагаю, — сказал Добровольский, спускаясь по лестнице, — что мы сейчас пройдем направо переулком и переедем Неву на трамвае.

Но Флигенфенгер никак не мог с этим согласиться; он находил более удобным пройти до моста, а там, если они устанут, сесть на извозчика.

— Удивительная у тебя манера, Карл Карлович, — недовольно заворчал Добровольский, — никогда ни с чем не соглашаться. Пешком до самого моста я не пойду, а если не хочешь ехать на трамвае, то наймем сразу извозчика.

— Ну, завел свою машину: ворчит, как старая баба; я сейчас на извозчика не сяду, так как сегодня еще совсем не ходил и хочу прогуляться. Пойдем до моста.

— Хоть ты и воспитывался в России, но в тебе осталось чисто немецкое упрямство.

— Я просил бы вас, — повысил Флигенфенгер голос, — оставить ваши патриотические характеристики при себе.

— Ах, извините, пожалуйста; но до моста идти я не желаю и нанимаю извозчика. Извозчик, на Морскую!

— В таком случае нам придется ехать отдельно, а, пожалуй, самое лучшее было бы расстаться совсем.

— Это, действительно, самое лучшее, — отвечал Добровольский, садясь в сани, — и я завтра же отыщу себе отдельную квартиру.

— Слава Богу! — с этими словами Флигенфенгер один пошел к мосту.

У Имеретинского они встретились, как ни в чем не бывало: подобные сцены были самым обычным явлением в их совместной жизни.