Чтение онлайн

Родственники меж тем начинают смеяться снова, шутливо укоряя и дразня Ларису, а я, поймав настороженный взгляд рыжухи, чтобы развеять у нее сомнения, преувеличенно самодовольно бросаю:

— Слыхала?

Мне показывают средний палец, но с улыбкой, что кажется вполне хорошим знаком, но я не успеваю даже ему порадоваться, как раздается фырканье карги:

— Лариса, что за пошлость вообще?!

— Ой, да ладно вам, зато атмосфера разрядилась! — вновь берет на себя удар дролина подруга. — Давайте лучше выпьем за личное счастье нашей Ло! Все у тебя, дорогая, еще впереди!

Карга сопровождает пожелание едким смешком. И черт бы с ней! Но дроля зачем-то закусывает удила.

— Ты хочешь что-то сказать мама? Или может, пожелать? — спрашивает она с нескрываемым вызовом и злостью, а бабка, как будто, только этого и ждала, парирует приторно:

— Исключительно, не облажаться вновь.

— А с чего это она вдруг облажалась? — с перекошенной улыбкой, спрашивает Надежда, явно стараясь сдержать раздражение.

— С того, что семья — это женская епархия, — чеканит карга менторским тоном, заставляя наши челюсти упасть. — И если все развалилось, это многое говорит о женщине!

— Например, что? Что у нее муж — козел? — язвит дролина подружка.

— А кто этого козла выбирал, простите? — прилетает не менее язвительный ответ.

— Браво, мама! Просто браво! — смеется дроля, обреченно качая головой.

— Не надо ехидничать. Если выбираешь невоспитанное животное, будь готова к последствиям.

— А можно моего отца не трогать. Это «невоспитанное животное», бабуль, оплатило твою роскошную старость, — вскипев, врывается в диалог рыжуля, не понимая, что камень был вовсе не в огород ее отца. Это была тонкая ответка мне за недавнее оскорбление, и многозначительный, змеиный взгляд в мою сторону это более, чем подтверждал, как и то, что карга, похоже, не особо поверила в наш спектакль, но отчего-то не спешила возмущаться, переключившись на перепалку с внучкой.

Гости тем временем, взбудораженные поднятой темой, начинают спорить о мужском — женском, но я даже не слушаю, как и дроля, погруженная в свои невеселые мысли.

Когда шум достигает апогея, она морщится и, бросив в никуда «пойду проверю торт», выходит из-за стола.

Ее шатает, будто пьяную, и я подрываюсь следом, но внимательный, въедливый взгляд мамаши, остужает мой пыл.

Пусть карга, что угодно подозревает, но полной уверенности у нее пока нет, и я не собираюсь давать ей возможность убедиться в своих подозрениях. Этот сущий кошмар во плоти весь мозг потом дроле проест. Нафиг оно надо?! Ларисе и без нее не сладко, в чем убеждаюсь, выждав некоторое время, пока все разойдутся, кто куда.

Она стоит в кухне, оперевшись ладонями о стол. Все в ее позе кричит об измотанности, даже изможденности, и я не знаю, как подступиться.

Масок и причин вести себя, как мразь, больше не осталось. Все разбились об ее уязвимость, как корабли о скальные выступы. На поверхности лишь саднящее чувство вины и нечеловеческая тоска.

Я скучал по ней, мне так ее не хватало…

Подхожу почти вплотную и замираю позади. По рецепторам бьет горечь полевых цветов. Тяжёлый, строгий аромат, от которого внутри все начинает тихонько ныть.

Зарываюсь носом в пышные, густые волосы и дышу. Наконец-то, дышу, хоть и через острый, болезненный спазм за грудиной, не веря, что она позволила: просто застыла в коконе моих рук, не дыша, не шевелясь и не сопротивляясь.

Податливая, молчаливая, готовая позволить мне все, кроме того, что действительно нужно: забраться ей в голову, под кожу, вплестись в узор вен, стать ее частью и никогда больше не чувствовать эту зверскую тоску по ней, чтобы ее всегда было достаточно…

Мне хочется сказать ей об этом и еще о многом, но искусство сплетать кружева понятных слов, способных подобрать ключи к запертым на десятки замков скважин — увы, мне не дано. На языке крутится что-то максимально простое, лаконичное, умеющее сказать за суть, но не умеющие сделать абсолютно ничего тогда, когда важна не столько сама мишень, сколько проложенная до неё дорога. Поэтому я осторожно касаюсь тонких, холодных рук и выдыхаю ей в волосы.

— Прости. Я потерял контроль.

Она вздрагивает, когда я легонечко целую ее в плечо, но не отталкивает. Лишь вздыхает тяжело и так же тяжело сглатывает.

— Ты не потерял контроль, — шепчет едва слышно, — ты дал себе волю — это не одно и то же.

Из меня рвётся смешок.

— Какая воля? Ты меня на цепь посадила, — вжимаюсь в неё всем собой и, накрыв крошечную ладонь своей, сплетаю наши пальцы.

Дроля, опустив взгляд, долго смотрит на них, а потом замечает не без горечи.

— Не заметила, когда ты обнимал ту девочку на моих глазах.

Что сказать? Покаяться в тысячный раз, что еблан? Да без вопросов.

— Вот именно, что на твоих. Не смотрела бы, ничего бы не было.

— Так хотелось сделать мне больно?

— Хотелось хоть каких-то твоих чувств.

Да, звучит так себе, но мне уже даже не стремно, я слишком устал, чтобы юлить.

— И как тебе мои чувства?

— Как гребанный теракт.

— Значит ты снова разочарован.

Что на это можно ответить? Да и надо ли, если все равно приползу, как сегодня?

Сжимаю ее крепче в своих объятиях, она судорожно вздыхает, невесомо касается пальчиками моих предплечий, и меня ведёт.

— Давай сбежим отсюда, отметим нормально твой день рождения. Только ты и я.

Снова шумный вздох, и на несколько долгих секунд пауза. Дроля разворачивается в моих объятиях, смотрит мне в глаза, так пронзительно, до дрожи и только собирается ответить, как за спиной раздаётся дребезжащий голос карги:

— Лариса, гости ждут торт!

«Буду ждать на Хантингтон-Бич» — перечитываю сообщение и, с шумом втягивая воздух, зажмуриваюсь, вжимаясь всем телом в стену. Кафель холодит оголенные плечи, и по коже пробегает озноб.

Хорошо. Вот сейчас, спрятавшись ото всех в гостевой ванной, мне впервые за день хорошо. Жаль, нельзя остаться здесь до самого конца этого Марлезона под названием «День Рождения». Какой-нибудь психолог наверняка спросил бы: «Почему нет?». Самое ужасное, что впервые за сорок лет я не нахожу ответа, и ужаснее ли то, что впервые за сорок лет или то, что не нахожу — тоже вопрос.

Присутствие Богдана на вечеринке измочалило меня до состояния полнейшей апатии, но в то же время позволило взглянуть на привычные вещи под другим углом. Я так боялась, что он что-нибудь выкинет назло и вместе с тем переживала, какое впечатление у него сложится о происходящем, что смотрела на все, будто со стороны: на гостей, среди которых одни завидовали и, не стесняясь, обсуждали меня, другие — искали выгодные связи, третьи — скучали, вообще не понимая, чего ради они сюда пришли. Венцом всего этого была моя мать, критиковавшая меня каждую минуту, пока другие тактично молчали.