Чтение онлайн

Сзади шаги. Лёгкие, почти неслышные, но я знаю, что это она.

— Почему встал? — её голос сонный, хрипловатый, и я оглядываюсь через плечо. Она стоит в дверях, в моей футболке, которая ей велика и сползает с плеча. Волосы растрёпаны, глаза полузакрыты, но, чёрт возьми, она выглядит так, что я забываю, как дышать.

— В горле пересохло, — вру, отворачиваясь.

Не хочу, чтобы она видела, как этот сон всё ещё держит меня за яйца.

Она подходит ближе, её босые ноги шлёпают по полу. Останавливается за моей спиной, и вдруг её холодные пальцы касаются моей кожи — мягко, осторожно, будто я стеклянный. Я замираю, как будто меня током шарахнуло. Её ладонь скользит по спине, по шрамам, которые пересекают кожу, как чёртова карта.

— Как много шрамов, — шепчет она, почти неслышно, и её голос дрожит. — Откуда они?

Я поворачиваюсь, и её глаза блестят в полумраке — слёзы, которые она пытается спрятать, опуская взгляд. Её пальцы замирают на шраме у бока, длинном, рваном, который я получил в Кахраманмараше.

— Этот знаю, — говорит она тихо, проводя по нему. Её прикосновение лёгкое, но оно как спичка — поджигает всё внутри. Я чувствую, как кровь приливает вниз, как член твердеет, натягивая ткань боксеров, и я стискиваю зубы, чтобы не зарычать.

Она так близко, её запах — цитрус и что-то тёплое — ввинчивается в мозг. Я хочу её, прямо сейчас, на этой чёртовой столешнице, на полу, у стены — во всех позах, какие только могу вообразить.

Я представляю, как срываю с неё эту футболку, как вжимаю её в себя, как она стонет подо мной, пока я беру её жёстко, глубоко, пока не вытрахаю из неё все эти её «подумаю».

Мой член стоит колом, и я знаю, что если она опустит взгляд, то всё поймёт.

— А этот откуда? — она касается шрама на груди, тонкого, почти незаметного, и её пальцы дрожат. Я вижу, как её щёки розовеют, как её дыхание учащается. Она чувствует это, я знаю.

— Сирия, — рычу и мой голос грубый, хриплый.

Её пальцы скользят ниже, к шраму у ключицы, и я уже на грани.

Её близость, её прикосновения — это как бензин на огонь. Я наклоняюсь ближе, так, что её дыхание обжигает мне кожу, и хриплю:

— Лен, если ты не остановишься, я, возьму тебя, прямо тут, на этой кухне.

Она замирает, её глаза расширяются, и я вижу, как её лицо заливает краска — от щёк до шеи. Губы приоткрываются, она сглатывает, и её пальцы дрожат на моей груди, но не убираются. Она отводит взгляд, кусает губу, и я, чёрт возьми, хочу укусить её сам.

— Артём… — её голос срывается, и она смотрит вбок, будто боится встретиться с моими глазами.

Я не даю ей договорить.

Моя рука взлетает к её шее, пальцы сжимают её затылок, не грубо, но твёрдо, и я притягиваю её к себе. Мои губы впиваются в её, жёстко, голодно, как будто я хочу выпить её всю. Она ахает, её дыхание ломается, и я чувствую, как она подаётся ко мне, как её тело дрожит под моими руками.

Я кусаю её нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы она застонала — тихо, хрипло, и этот звук бьёт по мне, как разряд. Мой язык скользит в её рот, углубляя поцелуй, и она отвечает, цепляясь пальцами за мои плечи, её ногти впиваются в кожу.

Я не сдерживаюсь.

Мои руки опускаются к её бёдрам, сжимают их, и я поднимаю её одним рывком. Она инстинктивно обхватывает меня ногами, её бёдра стискивают мои, и я чувствую, как её тепло прижимается ко мне через тонкую ткань.

Я шагаю к столешнице, усаживаю её на холодный гранит, не разрывая поцелуя. Её стоны заглушаются моими губами, и я кусаю её ещё раз, жёстче, чувствуя, как она выгибается подо мной.

Моя рука скользит по её бедру, подол футболки задирается, открывая её кожу — мягкую, горячую, несмотря на холод кухни. Сжимаю её бедро, мои пальцы впиваются в её плоть, и я провожу ладонью выше, к кромке её белья, чувствуя, как она дрожит под моим прикосновением.

Её дыхание рвётся, она отстраняется на миг, губы припухли, глаза затуманены, но в них горит тот же огонь, что сжигает меня.

— Артём… — шепчет она, её голос дрожит, и я вижу, как она пытается собраться, но я не даю ей шанса. Моя рука всё ещё на её бедре, ласкает её кожу, медленно, но с напором, и я наклоняюсь, чтобы снова поймать её губы.

Она сглатывает, её грудь вздымается, и я вижу, как она борется с собой.

— Никаких нагрузок, предупреждал тебя твой врач, — говорит она, и на её лице появляется улыбка — хитрая, но тёплая, как будто она пытается вернуть контроль. — Я уже подумала, Артём, но сначала тебе нужно поправиться. Ты горячий, у тебя снова температура.

Я замираю, её слова как ведро холодной воды, но эта её улыбка, этот её голос — они только подливают масла в огонь. Я наклоняюсь ближе, мои губы почти касаются её уха, и я хриплю:

— Горячий, говоришь? Это не температура, Мышонок. Это ты меня так завела, что я готов разнести эту кухню.

Она фыркает, но её глаза блестят, и я чувствую, как её пальцы на моих плечах сжимаются чуть сильнее. Моя рука всё ещё на её бедре, и я медленно провожу большим пальцем по внутренней стороне, чувствуя, как она вздрагивает. Чёрт, я хочу её так сильно, что зубы скрипят.

Я знаю, она права. Я всё ещё не в форме, тело ноет, и жар в голове, может, и правда не только от неё. Но, блин, как же тяжело остановиться, когда она сидит передо мной, с этими припухшими губами и глазами, которые говорят больше, чем её слова.

— Ладно, — рычу, отстраняясь ровно настолько, чтобы не сорваться снова. Моя рука нехотя убирается с её бедра, но я всё ещё стою близко, чувствуя её тепло. — Но ты, Мышонок, не дразни меня так, если не готова. Я не святой.

Она смеётся, тихо, но звонко, и этот звук как нож — режет и лечит одновременно. Она сползает со столешницы, поправляя футболку, её движения чуть неловкие, но я вижу, как она старается держать себя в руках. Её щёки всё ещё горят, и она отводит взгляд, но её улыбка не исчезает.

— Тогда веди себя прилично, Волков, — говорит она, прищурившись, но её голос дрожит от смеха. — И пей таблетки, а не воду из холодильника. А то я за себя тоже не ручаюсь.

Настоящее время. 5 января. Санкт-Петербург

Я просыпаюсь от мягкого света, который пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы, заливая комнату холодным серебром. Петербург за окном всё ещё спит под снежным покрывалом, и тишина в квартире кажется почти осязаемой, нарушаемой только слабым дыханием Артёма. Он лежит рядом, на спине, одна рука закинута за голову, другая покоится на груди, которая медленно поднимается и опускается. Его лицо спокойное, почти мальчишеское, без той привычной маски холодной уверенности, которую он носит днём. Волосы растрёпаны, тёмные пряди падают на лоб, и я ловлю себя на том, что хочу протянуть руку и убрать их. Но я не двигаюсь. Не хочу его разбудить.

Тихо приподнимаюсь. Вчерашняя ночь всё ещё гудит в голове, как эхо. Его руки, его губы, его хриплый голос, когда он шептал. Чувствую, как щёки начинают гореть, и быстро отворачиваюсь.

Господи, Лена, соберись.

Я сглатываю, осторожно сползаю с кровати и босиком шагаю к двери. Его футболка, в которой я спала, сползает с плеча, слишком большая для меня, и пахнет им, что заставляет моё сердце биться быстрее. Я поправляю её, будто это может скрыть то, что творится у меня внутри.

На кухне всё ещё царит тот же холодный лунный свет, что и ночью, только теперь он смешался с серым утренним туманом. Я включаю кофеварку, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить Артёма. Пока вода нагревается, я прислоняюсь к столешнице, и воспоминания накатывают снова. Его пальцы на моём бедре, его дыхание у моего уха, его слова: «Это не температура, Мышонок. Это ты меня так завела». Я закрываю глаза, пытаясь прогнать жар, который снова поднимается в груди. Я хотела его не меньше, чем он меня, но остановила, потому что он едва держится на ногах после лихорадки.