Чтение онлайн

Час назад, когда Ане пришло то сообщение от Макса — "Ты рыжая бестия и... единственная, кто может меня спасти. Я тут с Артёмом виски глушим, как два лузера, и строим планы, как тебя уломать. Приезжай, а?

— Я ему такое «спасение» устрою.

И вот мы здесь, в этой роскошной хоромине с видом на Неву, а перед нами — сплошной бардак.

Артём и Макс развалились на диване, который выглядит так, будто его только что переехал грузовик. Артём, чёрт его дери — с гитарой на коленях (откуда она взялась, этот дом — сплошные сюрпризы?), пытается выдать "Звезду по имени Солнце", но струны не слушаются, и выходит что-то среднее между кошачьим воем и похоронным маршем.

Макс рядом орёт в подпевку, размахивая бутылкой пива, как дирижёрской палочкой. Пиво плещется через край, оставляя мокрые пятна на ковре, и Макс хохочет так, что аж краснеет, хлопая Артёма по плечу. Тот спотыкается в аккорде, гитара взвизгивает, и они оба валятся в кучу, как два щенка, которые переигрались.

— Ну и что вы тут устроили? — наконец говорит Аня, качая головой. Её голос режет тишину, как лезвие.

Макс замирает с бутылкой на весу, моргает, будто пытается сфокусироваться на реальности. Артём медленно поднимает голову; гитара со скрипом сползает с его колен и едва не падает на пол.

— Ань… — тянет Макс, растягивая гласные. — Мы… мы страдаем.

— Страдаете? — переспрашиваю я, приподнимая бровь. — Выглядит скорее как «развлекаемся, пока мир горит».

Артём пытается сесть прямо, но теряет равновесие и снова валится на бок, цепляясь за подлокотник.

— Ну… в общем, да, — бормочет он, неловко поправляя гитару. — Страдаем. От одиночества. От бессмысленности бытия. И из-за вас.

— Вот так новость, — усмехаюсь я, — И как это мы умудрились стать причиной вашего экзистенциального кризиса?

Аня лишь закатывает глаза, но в её взгляде уже нет прежней строгости — скорее усталое понимание.

— Хватит, Ань, бери своего, а я… В общем, всем спать, — продолжаю, делая шаг к дивану и приподнимая бровь. — Или вы собираетесь и дальше изображать из себя философов-алкоголиков?

Макс пытается что-то возразить, но вместо этого лишь икает и хватается за подлокотник, чтобы не свалиться.

— Мы… мы не алкоголики. Мы… поэты. В душе.

Артём кивает, словно это самое логичное объяснение на свете.

— Поэты. Только вдохновение приходит… в нестандартное время.

Аня наконец подходит к Максу, хватает его за рукав и тянет вверх.

— Вдохновение придёт завтра. А сейчас — спать. И желательно не на этом диване, который вы превратили в поле боя.

Макс сопротивляется, но скорее для вида.

— Но мы же… хотели поговорить. О важном. О жизни. О звёздах…

— О звёздах поговорим завтра, — отрезает Аня. — Когда ты будешь в состоянии связать два слова.

Я тем временем подхожу к Артёму, протягиваю ему руку.

— Давай, философ, поднимайся. Помогу добраться до постели.

Артём смотрит на мою руку, потом на меня, потом снова на руку. Наконец, с трудом опираясь, встаёт, чуть покачиваясь

Аня уже тащит Макса к двери, тот что-то бубнит про «незаконченное дело» и «ещё один аккорд», но она не обращает внимания.

— Завтра, Макс. Всё завтра.

Мы с Артёмом медленно движемся в сторону спальни. Он то и дело спотыкается, но упорно держится на ногах.

— Знаешь, — вдруг говорит он, когда мы почти доходим до двери, — может, это и к лучшему. Что вы пришли.

— Почему?

— Потому что… — он замолкает, будто подбирая слова. — Потому что когда ты здесь, всё как-то… осмысленнее.

Я останавливаюсь, смотрю на него. В его глазах — ни капли притворства. Только усталость и странная, почти детская искренность.

— Ладно, — говорю я, слегка толкая его в плечо. — Сначала спать. Потом будем разбираться с осмысленностью.

Он кивает, улыбается — криво, но искренне — и наконец переступает порог спальни.

Я сижу на краю кровати, подтянув колени к груди, и смотрю на него. Артём спит беспокойно — даже во сне он не может расслабиться полностью. Его брови хмурятся, губы сжимаются в тонкую линию, а рука, закинутая за голову, то и дело подрагивает, будто он пытается отмахнуться от невидимого противника. Комната залита мягким утренним светом, который пробивается сквозь шторы, окрашивая всё в бледно-серые тона — типичный питерский январь, где солнце кажется скорее воспоминанием, чем реальностью. Я не спала почти всю ночь. После того, как уложила его (с немалым трудом, потому что он бормотал что-то про "ещё один аккорд" и пытался обнять подушку, приняв её за гитару), я просто лежала рядом, слушая его дыхание. Оно было тяжёлым, прерывистым, как будто даже во сне он бежит от чего-то.

Я осталась. Не потому, что Аня уговорила ("Лен, они же как дети, не бросай своего хирурга одного"), и не потому, что жалела его — хотя, чёрт возьми, жалость была. Нет, я осталась, потому что вчера, когда он посмотрел на меня этими стеклянными от виски глазами и сказал, что со мной "всё осмысленнее", что-то внутри меня сдвинулось. Как будто все эти недели танцев на грани — поцелуи, которые обрываются в последний момент, ужины, за которыми следуют прощания у двери, — наконец-то привели к этому моменту. К тишине, где нет нужды притворяться сильной. Я просто сижу здесь, в его постели, в его футболке, которая пахнет им — смесью виски, одеколона и чего-то тёплого, мужского, — и думаю: а что дальше? Что, если это не игра, а правда? Что, если я готова шагнуть за эту черту, которую сама же нарисовала?

Артём вдруг дёргается — резко, как от удара. Его тело напрягается, дыхание сбивается, и он бормочет что-то неразборчивое, полное боли: "Лен... не... держись...". Кошмар. Я знаю этот взгляд — видела его в Кахраманмараше, когда вытаскивали нас из-под обломков. Его глаза под веками мечутся, кулаки сжимаются на простыне, и я инстинктивно тянусь к нему, касаясь его плеча. Лёгко, чтобы не напугать.

— Артём, — шепчу я, пальцы дрожат. — Это сон. Всё хорошо.

Он вздрагивает сильнее, и вдруг — резко открывает глаза. Серые, затуманенные, полные той дикой паники, которая не уходит даже после пробуждения. Он моргает, фокусируясь на мне, и на миг кажется, что он не здесь — всё ещё там, в пыли и тьме подвала. Его грудь вздымается, как после бега, и он резко садится, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, не рухнет ли потолок.

— Ты... когда пришла? — спрашивает он, голос хриплый, удивлённый. Он протирает лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна, и смотрит на меня так, будто я — галлюцинация, которую нужно разогнать.

— Ночью. — говорю серьезно, с наигранной злостью.

— Зачем?

Усмехаюсь.

— Так ты не помнишь?

— Мы с Максом... выпили и... Блин — он зватился за голову — Он же Аньке написал.

Я кивнула.

— Ага, просил помощи и вот мы приехали.

Он тяжело вздохнул и сел, но потом застонал и лег обратно.

— Извини. Правда, я не... господи как голова болит.

Я взяла приготовленный заранее бокал с водой и бросила туда таблетку аспирина. Протянула и он взял его дрожащей рукой. Вода с шипением растворила таблетку.

Артём сделал глоток, поморщился, но проглотил, и я увидела, как его плечи чуть расслабляются. Не много — ровно столько, чтобы не рухнуть окончательно.

— Пей до дна. И не извиняйся. Ты не первый, кто напивается и пишет глупости подруге своей... ну, подруги.

Он фыркнул — коротко, безрадостно — и откинул голову на подушку, уставившись в потолок. Его серые глаза, обычно такие острые, сейчас были мутными.