Чтение онлайн

— Сверху? Кто сверху? Какой генерал? Назовите имя!

— Я не знаю имени, — отвечает он, и его тон становится резче. — Это всё, мисс Морозова. Пожалуйста, возвращайтесь в палату. Вам нужно отдыхать.

Я открываю рот, чтобы закричать, но медсестра уже разворачивает каталку.

— Найдите его, — шепчу я, когда медсестра везёт меня обратно. — Пожалуйста, найдите его.

Она не отвечает, но её рука ложится на моё плечо, мягко, успокаивающе. Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо, его слабая улыбка, его слова: «Я в порядке, Лен». Я цепляюсь за них, как за спасательный круг, но страх, холодный и липкий, заползает под кожу. Куда его увезли? И почему я снова его теряю?

Ноябрь 2021 года. Санкт-Петербург

Я открываю глаза, и свет бьёт, как молния. Голова тяжёлая, будто кто-то налил в неё свинец, а тело кажется чужим, словно я в нём гость. Запах антисептика режет ноздри, но он какой-то мягче, чем в той больнице в Кахраманмараше, где всё пропахло пылью и кровью. Тишина вокруг давит, нарушаемая только слабым писком монитора рядом с кроватью. Я моргаю, пытаясь понять, где я. Потолок высокий, белый, с лепниной, как в каком-то дворце. Стены покрыты светло-серыми панелями, а кровать — широкая, с мягким матрасом и хрустящими простынями, совсем не похожа на больничную койку. Это не обычная палата. Это что-то вроде VIP-люкса, как их называют — палата повышенного комфорта, для тех, у кого денег больше, чем у половины города. Шторы из плотного бархата закрывают огромное окно, но сквозь щель пробивается холодный свет, серый, как небо над Невой. На тумбочке — ваза с цветами, белыми, пахучими, и графин с водой, а не пластиковая бутылка, как везде. Даже капельница, торчащая из моей руки, выглядит дороже, чем всё, что я видел в турецкой больнице.

Я пытаюсь пошевелиться, но мышцы ноют, как после марафона, а грудь сдавливает, будто кто-то сидит на ней. Что со мной? Последнее, что я помню, — подвал, Лена, её голос, её рука, сжимающая мою. Её глаза, зелёные, как лес, полные страха и упрямства. А потом — темнота. Сколько я был без сознания? Дни? Недели? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но лёгкие протестуют, и я морщусь от боли.

Рядом раздаётся шорох. Медсестра, молодая, с короткими светлыми волосами, вскидывает голову от планшета, который она листала, сидя в кресле у стены. Её глаза расширяются, и она вскакивает, чуть не опрокинув стул.

— Вы очнулись! — её голос дрожит от удивления. — Я… я сейчас врача позову!

Она выбегает из палаты, хлопнув дверью, и я остаюсь один. Пульс в висках стучит, как барабан, а мысли путаются. Где я? Где Лена? Я пытаюсь сесть, но игла в вене тянет, и я шиплю от боли. Чёрт, я же хирург, я знаю, что нельзя так дёргаться, но мне нужно знать. Нужно понять, что с ней, с нами.

Дверь открывается снова, и входит врач — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и усталым, но спокойным взглядом. За ним — та же медсестра, теперь с подносом, на котором звякают инструменты. Врач подходит к кровати, его глаза скользят по монитору, потом по мне.

— Артём Сергеевич, — говорит он, и его голос ровный, профессиональный. — Рад видеть вас в сознании. Меня зовут Игорь Павлович, я ваш лечащий врач. Вы в больнице имени Пирогова, Санкт-Петербург. Палата повышенного комфорта, как видите, — он слегка улыбается, но я не в настроении для шуток.

— Что со мной? — хриплю я, и мой голос звучит, как наждачка. — Сколько я был… без сознания?

Врач садится на стул, который только что освободила медсестра, и листает планшет.

— Вы были в коме почти семь недель, — говорит он, и его слова бьют, как молот. Семь недель. — У вас была тяжёлая травма бедра, массивная кровопотеря. В Турции вас стабилизировали, но инфекция дала осложнения. Вас эвакуировали сюда, в Питер, по настоянию… — он делает паузу, будто подбирает слова, — некоего военного представителя. Вы были в критическом состоянии, но мы вас вытащили. Лихорадка отступила, но вам предстоит долгая реабилитация.

Я киваю, пытаясь осмыслить, но в голове только один вопрос. Только одно имя.

— Девушка, — говорю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо. — Елена. Она была со мной. В подвале. Где она?

Врач хмурится, его взгляд становится растерянным. Он переглядывается с медсестрой, которая пожимает плечами.

— Простите, Артём Сергеевич, — говорит он, — но я не знаю о никакой девушке. Вас доставили одного. В документах нет упоминаний о ком-либо ещё.

Моё сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его кулаком. Один? Это невозможно. Я помню её голос, её руку, её слова: «Держись, Артём». Она была там. Она не могла просто исчезнуть.

— Елена, фамилии не помню, она репортер — настаиваю я, и мой голос становится громче, хотя горло болит. — Она была ранена. Она не могла просто уйти!

Врач качает головой, его лицо остаётся спокойным, но я вижу в его глазах сочувствие, которое только сильнее меня бесит.

— Я уточню, — говорит он, делая пометку в планшете. — Но, честно говоря, у нас нет информации. Возможно, она была в другой больнице. В Кахраманмараше было много пострадавших.

Я хочу кричать, но сил нет. Вместо этого я откидываюсь на подушку, закрывая глаза. Она жива. Она должна быть жива. Но где? Почему её нет? Я пытаюсь вспомнить что-то ещё, но память — как разбитое стекло, осколки режут, но не складываются в картинку.

Следующий час проходит в тумане. Медсестра проверяет мои показатели, врач светит мне в глаза, задаёт вопросы, проверяет рефлексы. Я отвечаю механически, но мои мысли где-то там, в подвале, с ней. Они берут кровь, делают какие-то уколы, говорят о физиотерапии, о том, что мне нужно время. Я киваю, но не слушаю. Мне плевать на физиотерапию. Мне нужно знать, где Лена.

Когда они наконец заканчивают, врач встаёт, собираясь уйти. Медсестра убирает поднос, и я слышу, как она шепчет что-то врачу, но не разбираю слов. Дверь открывается снова, и я поднимаю взгляд, ожидая увидеть ещё одного врача или сестру. Но вместо этого в палату входит мужчина в военной форме. Высокий, с жёсткими чертами лица, седыми висками и глазами, которые смотрят так, будто видят тебя насквозь. Его погоны блестят, а шаг твёрдый, как будто он привык, что все вокруг подчиняются. Я узнаю его сразу. Дядя Игорь. Генерал-майор Игорь Волков, брат моего отца. Человек, которого я не видел годами, но чьё присутствие всегда ощущалось, как тень.

— Ну что, жив? — говорит он, останавливаясь у кровати. Его голос низкий, с хрипотцой, и в нём нет тепла, только холодная констатация. Он смотрит на меня, как на солдата, который провалил задание.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как старое раздражение поднимается в груди. Отношения с дядей всегда были натянутыми. Он считал, что я не должен идти по стопам отца, что должен оставаться в больничке и лечить людей, как обычный человек. Хотя это больше навязала ему моя мать, которая вышла за него спустя год, как похоронила мужа. Я ненавидел его, ненавидел за то, что он пытался контролировать мою жизнь. Пытался быть тем, кого он никогда заменить не сможет.

— Жив, — отвечаю, и мой голос холоднее, чем хотел бы. — А ты тут что делаешь?

Он хмыкает, скрещивает руки, и его взгляд становится ещё жёстче.

— Я давал обещание твоему отцу, — говорит он, и его голос становится тише, но в нём всё ещё сталь. — Обещал присмотреть за тобой, если с ним что-то случится. Но ты, чёртов упрямец, только и ищешь, где тебя прикончат. Сирия, Африка, Турция, землетрясение, — ты серьёзно, Артём? Я вытащил тебя оттуда, а ты даже спасибо не скажешь?

Я сжимаю кулаки под одеялом, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он вытащил меня. Значит, это он.

— Где девушка? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо. — Елена. Она была со мной в подвале. Где она?

Дядя пожимает плечами, его лицо остаётся непроницаемым, как бетонная стена.

— Елена? — переспрашивает он, и его брови слегка приподнимаются. — Слышал о такой. Вас вместе привезли в больницу. Насколько знаю, с ней всё в порядке. Её прооперировали, поставили на ноги. А потом она уехала. С женихом, кажется. Виктор, так его зовут.

Его слова бьют, как молот, и я чувствую, как что-то внутри меня рушится. Жених? Виктор? Лена не говорила ни о каком женихе. В подвале она рассказывала о нём, но это было прошлое, боль, от которой она хотела убежать. Или я всё придумал? Мой разум цепляется за её голос, за её руку, за её слова: «Держись, Артём». Она не могла просто уехать. Не могла оставить меня.