Чтение онлайн

— Артём! — её голос дрожит, полный страха и облегчения. — Как ты?

Я хочу ответить, но горло сухое, как пустыня. Вместо этого я хриплю, пытаясь улыбнуться шире:

— Я умер?

Её лицо меняется — страх сменяется возмущением, и она наклоняется ближе, её глаза сверкают.

— Если бы ты умер, я бы тебя убила.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит только кашель. Боль простреливает грудь, и я морщусь. Елена тут же хватает стакан воды со столика, подносит к моим губам. Её руки дрожат, но она старается держаться. Делаю глоток, холодная вода обжигает горло, и я наконец могу говорить.

— Где я?

— В Москве — говорит она тихо, садясь обратно, но не отпуская мою руку. — Перевезли сюда четыре дня назад. Инфекция… какая-то тропическая лихорадка. Врачи сказали, ты был на грани. — Её голос срывается, и она отводит взгляд, сжимая губы.

Я смотрю на неё, и в груди что-то сжимается. Её лицо бледное, под глазами тёмные круги, но она здесь. Она держит мою руку. Воспоминания о Кахраманмараше всплывают, как обломки: её голос, её тепло, её упрямство, которое не дало мне отключиться в том подвале. И вот она снова здесь, как будто судьба не может нас разлучить.

— Ты… приехала за мной?

— Дурак. Думаешь, я бы тебя отпустила? После всего?

Я сжимаю её руку.

— Лен… — начинаю, но она перебивает, наклоняясь ближе.

— Молчи. Ты должен жить. Я не для того тебя вытаскивала из того подвала, чтобы ты вот так… — Она замолкает, сглатывая, и я вижу, как её губы дрожат.

Я хочу сказать ей всё — как она снилась мне в лихорадочном бреду, как её лицо держало меня, когда я думал, что не выкарабкаюсь. Но вместо этого я просто смотрю на неё, на её острые скулы, на её зелёные глаза, которые горят, как тогда, в темноте.

— Я не собираюсь умирать, — хриплю и уголок моего рта дёргается в улыбке. — Слишком упрямый. И… я обещал тебе кое-что.

Её брови взлетают, и я вижу, как она краснеет, но не отводит взгляд.

— Ты невыносим, Волков. Сначала поправишься. А потом… посмотрим.

Я улыбаюсь шире, хотя это отнимает силы. Она здесь. Я жив. И, чёрт возьми, я сделаю всё, чтобы выполнить то обещание.

— Еще думаешь?

— Еще думаю.

31 декабря. Москва

Лежу на больничной койке, и свет в палате кажется слишком ярким, несмотря на то, что за окном уже темнеет. Москва засыпает под снегом, и где-то там, за этими белыми стенами, люди готовятся к Новому году — шампанское, гирлянды, смех. А я здесь, с трубкой капельницы в руке, но живой. Чёрт возьми, живой. «Вам повезло, Артём Сергеевич. Очень повезло». — качает головой доктор, поправляя очки. Он говорил о лихорадке, о том, как инфекция чуть не сожрала меня изнутри, о том, как вовремя меня эвакуировали из Южного Судана. Но я не слушаю его, не совсем. Мои глаза прикованы к ней — к Лене, которая стоит у окна, скрестив руки на груди, её тёмные волосы падают на плечи, а зелёные глаза смотрят куда-то в заснеженную ночь.

«Ох, как повезло», — думаю я, глядя на неё, и уголок моего рта сам собой тянется в улыбке. Не потому, что я выжил — хотя это, конечно, тоже неплохо, — а потому, что она здесь. Она, упрямая, острая, как лезвие, но такая живая, такая моя.

— Артём, вы меня слушаете? — голос седовласого врача в очках возвращает меня в реальность. Он стоит у двери, поправляя очки, его лицо серьёзное, но с лёгкой усталой улыбкой.

— Слушает он, — отвечает за меня Елена, и её голос резкий, с той самой насмешливой ноткой, которую я обожаю. Она поворачивается ко мне, её брови приподняты. — Правда, Волков?

Я киваю, не в силах отвести от неё взгляд.

— Думаю, вы у нас задержитесь ещё ненадолго, — продолжает доктор, листая планшет с моими анализами. — Ещё пара дней наблюдения, и, если всё будет в порядке, выпишем вас. Лечение продолжите дома.

— На больничном, — добавляет Елена, — На «долгом» больничном.

— Согласен.

Доктор кивает, делает ещё пару пометок и уходит, тихо прикрыв дверь. Но не успевает тишина осесть, как дверь снова распахивается, и в палату врывается Макс — мой вечный спаситель и головная боль в одном лице. За ним следует рыжеволосая девушка, высокая, с ярко-зеленым маникюром и энергией, которая, кажется, может разнести эту больницу. Они спорят, не замечая нас, или, может, им просто плевать.

— Ань, я тебе говорил, это не просто кофе! — Макс размахивает руками, его голос громкий, как будто он выступает перед толпой. — Он был с ликёром, и я не виноват, что ты решила, что это просто эспрессо!

— Макс, ты серьёзно? — девушка закатывает глаза. — Ты налил мне ликёр в семь утра. Кто так делает?

— Кто? Я! И, между прочим, ты выпила всё до капли, императрица!

Я переглядываюсь с Еленой, и она фыркает, пряча улыбку. Макс и Аня наконец замечают нас, и их спор обрывается, как будто кто-то выключил звук.

— О, Волков! — Макс шагает к кровати, его ухмылка шире, чем обычно. — Живой, чертяка! Я уж думал, придётся тебя из Судана в чемодане тащить!

Аня подходит следом, её зелёные глаза прищуриваются, когда она смотрит на меня, будто оценивая.

— А он и правда красавчик, — ухмыляется она — Я думала ты опять преувеличиваешь, как это любишь делать, но... — она наклоняется ко мне ближе — Черт, просто...

— Ну все — вклинивается Макс и оттаскивает от меня девушку — Хватит, слюной его затопишь.

Аня бросает в него злобный взгляд и отпихивает от себя руку.

— Я знал, что ты от меня без ума — говорю и Лена фыркает, отворачиваясь.

— Без ума это мягко сказано — начинает Макс и садится на мою кровать, — Она весь Питер на уши поставила, что бы найти людей, которые тебя туда отправили, а потом полетела в Судан. Лизок ели что до сих пор в себя придти не может...

— Макс — перебивает она его, а после тихо говорит — Заткнись.

Он смеется.

— И не подумаю, он должен знать. Друг, она сумасшедшая...— я нахмурился — ... в хорошем смысле этого слова. Нашла тебя за сутки, а потом всех заставила тебя перевести сюда. Им проще было согласится с ней, чем спорить, так она всех там напугала.

— Почему в Москву? — спрашиваю.

Но прежде чем она успевает ответить, дверь открывается, и в палату входит мужчина в медицинском халате. Лет тридцати пяти, высокий, с тёмными волосами и спокойной, уверенной манерой держаться. Он молча подходит к Елене и кладёт руку ей на плечо, слегка сжимая, почти интимно. Мой желудок сжимается, как от удара, когда он наклоняется и целует её в макушку.

— Выглядишь уставшей, — говорит он тихо, будто нас здесь нет. — Ты вообще спала? Дома была?