Чтение онлайн

Вечером, силясь заснуть, Карпов считал оставшиеся дни службы сержанта Мансурова. А потом ему впервые приснилась собственная демобилизация. Ему снилось, будто он спит, а лицо прикрыто пилоткой. И летняя казарменная духота — просто от пилотки, мешающей дышать. А потом пилотка вдруг разошлась по шву, и сквозь образовавшуюся узкую щель блеснул яркий свет. И он с криком свободы полез в эту щель, цепляясь и раздирая руками теплые, чуть шершавые складки. А пилотка конвульсивно сокращалась, исторгая из себя Карпова. Глаза, привыкшие к темноте, тут же ослепли, но он упрямо лез вперед и твердо знал, что где-то там, в глубине разливающегося света, ждет его много людей, абстрактные подруги детства и дикторша программы “Время”…

МАЛЕНЬКАЯ ВЕРА

Маленькая Вера была очень маленькая. Она была такая маленькая, что учитель физкультуры, изнасиловавший ее, долго плакал, а потом покончил жизнь самоубийством. И позже все парни, тащившие ее с дискотеки домой, в постели первым делом тщательно мерили ее растопыренными пальцами и удивлялись: “Надо же, какая маленькая!” От этого Вера всегда расстраивалась, огорчалась, и все получалось неуклюже, а заканчивалось слезами. Ведь ей очень хотелось быть большой и жить в большом и светлом мире на равных с большими и сильными людьми. Ее душе было тесно в маленьком теле, и каждое очередное напоминание совершенно не чувствующих этого парней было болезненным и обидным. А когда приезжий журналист однажды сравнил ее с Дюймовочкой, Вера не выдержала и убежала, отхлестав его по щекам и едва натянув одежду. Она пошла к морю, такому большому, ласковому и никого не унижающему линейными сравнениями. Решив укрыться от ветра под старыми лодками, Вера нашла там старого бомжа Михаила и, сама одинокая, потянулась к этому одинокому, мудрому, как бродячий кот, существу. И разрыдалась, выплакивая все обиды в заскорузлое сукно его демисезонного, на голое тело, пальто.

— Глупыха! — осторожно, будто птенчика, гладил ее бомж Михаил негнущейся, задубелой ладонью. — Да ведь у тебя вся сила в величине… А фуфнарика у тебя, случаем, не сыщется?

И Вера доверчиво протянула ему флакон только что купленного лосьона.

— Надо же, — уважительно сказал бомж Михаил, — маленькая-то маленькая, а сердце, видать, большое.

Он выпил лосьон, долго и вкусно запивал его водой из лужи, а потом захрапел, аккуратно расправив под пальто позавчерашний номер “Комсомольской правды”. А маленькая Вера долго сидела рядом, слушала море, укутывала Михаила старым половиком и поправляла на его голове свалявшуюся шапку… Когда она шла домой, улыбающееся большое солнце первыми лучами, будто растопыренными пальцами, пробежалось по ее фигурке, но Вера не обиделась и лишь улыбнулась в ответ. У открывшей дверь мамы почему-то замерли на губах обычные упреки и причитания, а Вера, повинуясь внезапному порыву, вдруг поцеловала ее, поднявшись на цыпочки. И уже засыпая, она услышала, как мама шепчет умывающемуся отцу: “Неужели наша дочь стала большой?”

Новое, незнакомое чувство не ушло со сном. Оно проснулось вместе с Верой и сильной, большой пружиной толкнуло ее из старой, еще подростковой кроватки в бурлящую круговерть жизни. Настоящей жизни. И на дискотеке взгляды всех парней потянулись именно к ней, но Вера прошла сквозь эти взгляды, как через мешающий, бесполезный кустарник. В самом углу на скамеечке она увидела одиноко сгорбившегося паренька в очках и подошла к нему. Он замешкался. Он снял очки и начал протирать их. Он поднял на нее глаза, и она вдруг увидела, что они такие же, как у старого бомжа Михаила, слушающего сейчас море у перевернутых лодок. А когда ночь сравняла все предметы, большие и малые, Вера, уловив смущение паренька, сама предложила зайти к нему выпить чаю. И полуподвальная тусклая комнатушка со швейной машинкой и журнальными вырезками на стенах стала, кажется, светлее, больше и выше, едва Вера вошла в нее. А она, сияющая и солнечная, распустив волосы, повернулась к мальчишке: “Ну как, нравлюсь я тебе?”

“Очень нравишься,” — пролепетал он, и его робкие глаза скользнули по Вере, по смятой кушетке и по свалившейся на пол змейке сантиметровой ленты…

Жизнь лежала вся впереди, как большая интересная дорога. Бесконечная дорога, сходящаяся на горизонте в маленькую, не имеющую размеров точку.

ХОР

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

— Не забыть бы слова, а то влетит, — думал первый.

— Как затянулось мероприятие! Опять будет скандал дома, — думал второй.

— Успеть бы после концерта за хлебом, за мясом, за картошкой, — думал третий.

— Надо ж было вчера так нализаться! — думал четвертый.

— Ну и морды! Неужели им интересно слушать эту чепуху? — думал пятый.

— Досочка хорошая за кулисами. Не стибрили бы раньше меня, — думал шестой.

— Как ни крути, а балбеса устраивать надо, — думал седьмой.

— Ну и ножки у той, в первом ряду. Сейчас ногу на ногу закинет, юбчонка-то задерется, — думал восьмой.

— А потом в ванну… И тишина! И пивка! — думал девятый.

— Худрук, стерва, опять обманул, — думал десятый.

— Эти гости сведут с ума кого угодно, — думал двадцатый.

— Значит, свою курицу в мой огород? Ну погоди! — думал тридцатый,

— Опять зуб… м-м-м! — думал сороковой.

— Брюки надо новые покупать, а то уже неудобно, — думал пятидесятый.

— Духотища-то, духотища! И как от костюмов нафталином разит! — думал шестидесятый.

— Как бы с такта не сбиться, позора не оберешься! — думал семидесятый.

— Дирижер-то дурак, ну и дурак! — думал восьмидесятый.

— У кого бы десятку занять? — думал девяностый.

— Ох, тоска-а-а…, — думал сотый.

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

В ПРЕЗИДЕНТЫ — САМОГО АКТИВНОГО!

Выборы у нас идут за выборами. Только одни миновали — уже к следующим надо готовиться. Выдвигаются и задвигаются кандидаты, выбираются и разбираются депутаты. Первые поливают вторых, вторые первых. Но только вот, знаете, если поначалу все это интересно было — ново, свежо, современно, то теперь, пожалуй, приедаться стало. Уж больно как-то все однообразно: одни и те же лозунги, одни и те же физиономии, одни и те же слова. И процедура предвыборных кампаний одна и та же, с теми же самыми раскладами, оценками и комментариями. Ну никакой свежей струи!

А помните, как в свое время пыталась вписаться в политическую жизнь Лига Сексуальных Меньшинств? Даже кандидатов своих выдвигала и зарегистрировать хотела. Что-то у них тогда не заладилось, затерли их ретрограды — время еще не то было. Но почему бы им не повторить свою попытку теперь, когда к этому открылись все возможности? Вот кого нам уж точно стоило бы всемерно поддержать! Взвесьте трезво, и вы тоже поймете, что для подобного шага имеются все основания.

Во-первых, только голубых властей у нас еще не было, остальных всех перепробовали.

Во-вторых, за свою новейшую историю XX столетия страна заслужила как раз гея-лидера. Это было бы ярким символом, венчающим наши заслуги на путях коммунистического, а потом демократического строительства. Именно этого штриха еще не хватает нашему обществу для полноты и целостности картины

В-третьих, когда весь базис через задницу, надо чтобы и надстройка ему соответствовала.

А в-четвертых, как красочно и неповторимо выглядела бы тогда окружающая действительность! Представим на минутку, что Россия уже занесена по этому поводу в Книгу Гиннеса, войдя в анналы и прочие места всемирной истории, и что после красных, красно-коричневых, бело-сине-красных и т. д. к власти пришли голубые с розовыми.

В президенты, разумеется, стоило бы двинуть активного гея. Это звучит солидно. Активный! Лидер! Энергия, сила, напор! А в вице-президенты или премьер-министры — пассивного. Чтобы был полноценной президентской опорой. Чтобы всегда нашел с президентом общий язык… ну, или что другое. И уж он-то ни за что не стал бы президентскую роль для себя примерять… Исходя из принципа равенства полов, в спикеры парламента лучше всего подошла бы лесбиянка — там ведь, главным образом, языком работать приходится, а для этого и опыт нужен, и сноровка, и навыки. Опять же, у такого спикера не нашлось бы причин для конфликтов с президентом: их сферы влияния, вроде, не пересекаются, и друг на дружку они уж точно не полезут.