Чтение онлайн

„Это нехорошо, совсмъ нехорошо! — весело и громко говоритъ она потомъ. — Александръ Македонскій былъ великій полководецъ, я очень похожа на Порцію, хотя мн только семнадцать лтъ, но книгу все-таки незачмъ пачкать и рану нужно унять… И платье все испачкала, глупая!“

И она поспшно убгаетъ изъ кабинета къ нян, чтобы спросить у няни тряпку и перевязать ею рану.

— Гд это вы, барышня, порзались? Поди чай больно, барышня? — качая головой, удивленно спрашиваетъ няня, перевязывая руку барышни.

— Нтъ, няня! Совсмъ небольно, няня!

— Гд тамъ небольно! Ишь кровь-то не уймешь никакъ, сквозь платокъ-то такъ и просачивается, — и небольно! Плакать-то вамъ, барышня, стыдно, такъ вотъ оно и небольно.

— Да нтъ же, нтъ, няня! Смотри, няня, видишь — небольно! — и она порывисто срываетъ перевязку, смется, машетъ рукой, а кровь изъ раны течетъ теперь толстою струей по обнаженной рук двушки.

Няня, какъ пораженная ужасомъ, стоитъ въ недоумніи, устремивъ испуганные глаза на двушку, а двушка продолжаетъ смяться, потомъ обнимаетъ няню, цлуетъ ее и пачкаетъ кровью платье и лицо няни.

— Няня, няня!.. Посмотри въ зеркало, няня! Посмотри, какая ты нарумяненная! Голубушка, няня, посмотри!

И она ведетъ няню къ зеркалу. Няня удивлена, поражена, забыла, что кровь не унята изъ раны ея барышни, и, какъ автоматъ, идетъ къ зеркалу. Она видитъ въ зеркал веселое и смющееся лицо барышни и подозрительно качаетъ головой, осняетъ себя крестнымъ знаменіемъ и только теперь замчаетъ кровь на своихъ щекахъ и на лбу.

— И меня всю испачкала кровью, бдовая! — серьезно и съ укоромъ обращается она къ барышн и поспшно начинаетъ перевязывать ей руку.

И цлый день Катерина Дмитріевна была весела, долго пла, не такъ скоро уставала отъ чтенія педагогическихъ книгъ, разговоръ съ мачихой и отцомъ казался боле интереснымъ, а няня смшила ее своимъ вопросительнымъ взглядомъ и покачиваніемъ головы. Этотъ случай, какъ слезы, о которыхъ она вспомнила, облегчилъ ее, успокоилъ, — она хладнокровнй относилась во всему и все не такъ теперь мозолило раздраженные ея нервы.

Въ половин пятаго часа того же дня Софья Михайловна и Катерина Дмитріевна похали кататься за городъ. Он катались около часа. Кожуховъ почему-то не выхалъ къ нимъ и Софья Михайловна скучала, но ея падчерица не замчала отсутствія Кожухова и была очень весела, и ея молодая грудь ускоренно дышала свжимъ воздухомъ начинающейся весны.

— Ахъ, мама, какъ мн бгать хочется! — сжимая руку мачих, громко сказала она подъ конецъ катанья.

— Такъ зачмъ же дло стало? — улыбаясь отвчала Софья Михайловна. — Я велю остановиться и ты можешь побгать.

— Давай вмст, мама.

Софья Михайловна согласилась, и он об минутъ десять рзво и шаловливо бгали на перегонки по шоссе.

Возвращаясь съ гулянья и прозжая мимо жалкаго и единственнаго во всемъ город книжнаго магазина, Катерина Дмитріевна попросила мачиху остановиться и, быстро соскочивъ съ экипажа, вошла въ магазинъ.

— Позвольте мн романъ „Феликсъ Гольтъ“ Джорджа Элліота, — спросила она у пожилаго торговца съ громадными очками на толстомъ носу.

— Отдльно у насъ „Феликса“ нту, а есть у насъ „Дло“ за тотъ годъ, когда помщался въ немъ „Феликсъ“. Вы купите „Дло“, такъ тамъ и „Феликса“ найдете, и очень много другихъ интересныхъ статей, — отвтилъ торговецъ и ползъ доставать толстую связку книжекъ „Дда“.

Она не разсматривала другихъ статей, а посмотрла, есть ли въ книгахъ „Феликсъ Гольтъ“, вс ли главы романа въ нихъ, не торгуясь заплатила купцу восемь рублей и сама вынесла связку книгъ въ экипажъ.

Посл обда она принялась за чтеніе романа и читала его до часу ночи, когда окончила его весь. Она обыкновенно ложилась спать не ране полуночи и скоро засыпала, теперь же ей не спалось и въ часъ ночи.

„Но гд же тутъ доказательства? Почему, чтобы быть такой, какъ Эсфирь, нужно выходить замужъ въ такія лта, какъ вышла она за Феликса, въ двадцать три года?… Даетъ уроки, любитъ немножко франтить, хороша собой… Что же еще у ней есть? Чмъ она такая умница?… Она отказалась отъ богатаго наслдства, вышла за бднаго Феликса, полюбила его… Но разв это трудно? Когда полюбишь, разв испугаетъ бдность? Нтъ, нтъ! Я пойду за нищаго, если полюблю его!.. Ну, право, Могутовъ совсмъ не правъ, совтуя любить и выходить замужъ въ двадцать пять лтъ. Можно, можно въ мои лта, можно!.. Мн семнадцать, до двадцати двухъ лтъ нужно жить еще пять лтъ — это ужасно! Нтъ, я не хочу такъ долго ждать, а какъ только влюблюсь, сейчасъ же выйду замужъ!..“

И, поршивъ этотъ трудный для нея вопросъ о возраст любви и брака, она спокойно заснула и спала крпко, почти безъ сновъ, и только разъ, два, мелькомъ, ей являлась во сн няня съ выпачканнымъ кровью лицомъ, съ удивленною физіономіей и съ руками ощупывающими свой носъ.

На утро она проснулась, какъ всегда, въ восьмомъ часу и спокойно принялась за обычныя свои занятія, но къ десяти часамъ въ ея головк опять зашевелились и заволновались безпокойныя мысли. Поршивъ съ однихъ вопросомъ, она задумалась надъ другимъ: кого полюбить, за кого выйти замужъ? И какъ только она задала себ этотъ вопросъ, въ ея воображеніи живо нарисовался образъ Кречетова, и его внезапное объясненіе въ любви въ ней. Она сравниваетъ всхъ своихъ знакомыхъ съ нимъ… У ней мелькаетъ мысль о Могутов теперь сильне, хота она уже мелькала въ ея головк нсколько разъ, когда она думала о Кречетов, о Львов, о прочихъ знакомыхъ своихъ кавалерахъ и когда думала о любви Эсфири къ Феликсу. Безотчетный стыдъ побуждалъ ее бжать его, не думать о немъ, но мысли не слушались ея.

Слезы подступили къ ея глазамъ, она начала плакать и слезы облегчили, успокоили ее. Она проплакала минутъ пять, потомъ утерла слезы и сла за фортепіано, начала играть; но пораненная рука сильно болла. Она хочетъ преодолть боль, продолжаетъ играть, но игра выходила неловкая и ея чуткое ухо раздражалось фальшивой игрой. Она садится опять за педагогическія книги, начинаетъ читать; но по нскольку разъ читаетъ одно и то же мсто и никакъ не можетъ его понять: первая строка понятна, понятна и вторая, и третья, и четвертая, а вс вмст непонятны. Она напрягаетъ вниманіе, понимаетъ прочитанныя строки, читаетъ дале — и дале опять то же: нтъ связи съ предъидущимъ. — „Почему я не могу думать о немъ? — говоритъ она громко. — Разъ видла, не сказала ни одного слова и влюбилась, — это глупо!.. Ну, пускай глупо, а я буду думать о немъ…“

И она припоминаетъ начало знакомства съ Могутовымъ: кто и что говорили о немъ въ первый день его прізда, когда отецъ подъ конецъ вечера завелъ съ гостями разговоръ о немъ; потомъ она припоминаетъ все, ршительно все, что она сама думала тогда, посл этого вечера и, наконецъ, посл случайной встрчи съ Могутовымъ и разговора мачихи съ нимъ.

„У него пріятный голосъ. Какую псню онъ плъ? На голосъ изъ Руслана, а слова не т: „кто тебя засялъ, кто тебя обработалъ?…“ Потомъ онъ назвалъ маму вороной, мама смялась, а мн досадно было…. Потомъ ему стало жаль маму и онъ такъ хорошо просилъ извиненія: глаза смотрятъ прямо, голова открыта, длинные волосы, на лбу морщина, а во взгляд что-то грустное…. Я не видла, чтобы кто такъ смотрлъ…. „Учить другихъ нуженъ геній, а мы — жалкіе люди и потому учить не можемъ“…. Львовъ не узналъ, чьи это стихи… Для чего онъ это сказалъ? Мама сказала, что поле ея, что ея рабочіе обработали поле; онъ назвалъ ее вороной… Онъ ее не научилъ, не объяснилъ, чмъ она ошибается, а прямо назвалъ вороной… Да, это такъ: онъ не объяснилъ, а прямо назвалъ вороной, — и досадовалъ на это, досадовалъ на себя, — ему маму совсмъ не жаль было, а онъ на себя досадовалъ… А гд же ошибка: разв мама не врно сказала?… Нтъ, я его должна увидть и онъ долженъ объяснить мн: гд ошибка, за что онъ назвалъ маму вороной… Папа вчера говорилъ, что онъ отличную усадьбу нарисовалъ полицеймейстеру и совтовалъ мам взять его въ управляющіе… Потомъ онъ сказалъ, что работать нужно, что безъ работы жить нельзя… Больше онъ ничего не говорилъ, и я его больше не видла… Въ собраніи видла, смотрла на него; онъ только одинъ разъ посмотрлъ на меня, а я закраснлась и опустила глаза въ низъ… А какое славное у него лицо! Не красивъ, а смотрть хочется: строгій, морщина на лбу, брови сдвинуты, худыя щеки и большіе темные глаза смотрятъ широко, смло, прямо и покойно, — такъ и тянетъ къ нимъ… Львовъ тоже его хвалилъ: умный, пріятный, хорошо говоритъ и читаетъ; ему не понравилось только мнніе Могутова о лтахъ для брака… Надо и объ этомъ спросить его; онъ долженъ сказать, почему, — я вдь недаромъ порзала руку… Но какъ я его увижу? Послать просить его? Сходить самой? Но съ какой стати? Будетъ смшно, онъ можетъ разсердиться… Не разсердится, а смшно, неловко, нельзя безпокоить изъ пустяковъ…“

И она начинаетъ думать, какъ удобне, не конфузя себя, не давая повода Могутову смяться или замтить ея любовь къ нему, увидть его, говорить съ нимъ. Она приходитъ къ заключенію, что нужно будетъ сообщить свое желаніе видть Могутова Львову или Бречетову, что только они могутъ устроить свиданіе, только чрезъ нихъ она можетъ удовлетворить свое желаніе, не конфузя себя. Является вопросъ, когда назначить свиданіе и гд,- и она ршаетъ: конечно, у себя дома. Львовъ или Кречетовъ должны привести Могутова къ Рымнинымъ, и привести не сегодня, не завтра, не посл завтра, а во время Пасхи, на первый, на второй или, самое позднее, на третій день.