Подсечное хозяйство, или Земство строит железную дорогу
Шрифт:
Она прочла разъ, прочла другой разъ. Ей кажется отвтъ сухимъ, холоднымъ. Она задумалась и посл раздумья сухость и серьезность отвта кажутся ей вполн естественными, даже необходимыми. Вдь онъ ничего не слыхалъ о ней, — она ничего не говорила при немъ, — понятно, что онъ, не зная ея, не могъ отвчать на ея письмо иначе. Онъ могъ даже подумать, что она такъ, изъ простаго любопытства, отъ скуки, написала ему и изъ-за того же хочетъ видть его, — и онъ могъ возвратить назадъ ея подарокъ, написать ей грубый отвтъ. Конечно, она очень, очень рада, что онъ не подумалъ о ней такъ, не возвратилъ посылки, а написалъ очень вжливый отвтъ и прислалъ ей на память Шекспира. Онъ не прислалъ ей сказку, книжку съ картинками, а прислалъ ей сочиненіе великаго англійскаго и всесвтнаго писателя Шекспира… Она разсматриваетъ книги, у нея такой самый Шекспиръ, но это все равно, — ей пріятно, она весела, она смется и еще разъ читаетъ письмо и находитъ теперь, что оно очень и очень мило написано… Ей очень нравится простой, но чрезвычайно изящный переплетъ на книгахъ. Она складываетъ томы Шекспира по порядку, открываетъ крышку переплета перваго тома и видитъ что-то написанное не очень красивымъ, но крупнымъ и разборчивымъ почеркомъ. „Помнишь другъ мой, Гордй Петровичъ, — читаетъ она, — какъ ты доказывалъ мн пошлость силлогизма, что сапоги — лучше Шекспира, а Антоновичъ — лучше сапоговъ. Ты тогда впервые познакомилъ меня съ Шекспиромъ, растолковалъ его и научилъ любить его. Приготовляя твои вещи къ отправк, мн хотлось вложить въ нихъ что-либо на память теб обо мн. Я не придумалъ ничего лучшаго, какъ Шекспира, и не съумлъ ничего лучшаго написать, какъ то, что написалъ уже. Я не знаю, почему меня не исключили, хотя я протестовалъ не мене другихъ противъ твоего исключенія. Для тебя земля клиномъ не сошлась, а для меня, недалекаго, быть можетъ и хорошо, что не исключили. Не забывай меня, Гордй Петровичъ. Я всегда любилъ тебя, а теперь я никогда не забуду тебя… Коптевъ“.
Ей нравится прочитанное, она довольна, что онъ ей послалъ подарокъ друга; но она отошлетъ ему его назадъ, онъ приметъ отъ нея назадъ, она попроситъ его объ этомъ дружбою и любовью его товарища. Впрочемъ, она можетъ сдлать лучше. Она пошлетъ ему своихъ три тома, а его пошлетъ только первый, на которомъ надпись друга. Ея одинъ томъ испачканъ кровью, но это ничего, — она можетъ написать ему, что это кровь с-нской Порціи, которая сама себ порзала руку и выпачкала Шекспира кровью изъ этой раны.
Она спокойно и сладко спала въ ночь подъ Пасху и, веселая и счастливая, какъ никогда, встртила утро перваго дня Свтлаго Христова Воскресенья. Какъ солнышко, по мннію простаго народа, играетъ, восходя въ утро перваго дня Пасхи, такъ и она, съ полнымъ жизни и счастія личикомъ, бросилась въ объятія няни въ утро перваго дня Пасхи.
— Христосъ воскресъ, няня!..
Но не вс встрчали такъ счастливо Пасху и, кажется, несчастне всхъ встртила ее mademoiselle Плитова.
. . . . . . .
Перехавшій игралъ на віолончели, а Могутовъ слушалъ его игру, когда Лукерья сообщила, что его спрашиваютъ.
— Можетъ ошиблись, Лукерья? — спросилъ онъ. Ему казалось, что его въ такую пору ршительно некому спрашивать.
— Васъ спрашиваютъ! Разв я глухая, аль пьяна?… День нон не такой! — обидчиво отвтила Лукерья.
Могутовъ отправился къ себ и, когда зажегъ свчу и обратился лицомъ къ вошедшему въ нумеръ Ивану, тотъ подалъ ему письмо со словами: „Приказали кланяться и подать письмо господину Могутову“.
„Это та такая добрая, что на Лелю ростомъ похожа? — думалъ Могутовъ, прочитавъ письмо. — Добрая и почеркъ ничего, да и мысли самыя подходящія: я теб, несчастненькому, подарочекъ посылаю, а чтобы необидно было, мы очень уважаемъ васъ… Хорошо еще что не прямо: прислали, молъ, вамъ, такъ какъ барышня у насъ добрая и всмъ бдненькимъ помогаетъ: пасхи посылаетъ, чтобы было чмъ разговться… А давно уже я не пробовалъ пасхи…“
И ему вдругъ вспомнились его дтство, среди семьи и въ пансіон, юность въ томъ же пансіон и жизнь въ Петербург во время Пасхи.
— Куда прикажете поставить? — спросилъ Иванъ, которому надоло такъ долго ожидать, но который чувствовалъ уваженіе къ тмъ, кто не набрасывался на посылки „какъ на какую-нибудь невидаль“.
— Я и забылъ про васъ! Поставьте, пожалуйста, сюда, — указывая на столъ, отвтилъ Могутовъ. — „Человка нужно поблагодарить само собой, а за пасху само собой, — думалъ онъ, когда человкъ освобождалъ салфетку и подносъ. — А то не отослать ли все сіе назадъ?… Обидится; а за что ее обижать? Можетъ-быть она и искренно добра, искренно любитъ неимущихъ, понимаетъ неправду въ мір, да воли у ней нтъ сдлать большее, чмъ вотъ эти подарочки… Что бы ей послать въ обмнъ? Разв книжку? Ишь, сколько мн наслала ихъ добрая душа, тоже женская добрая душа, — смотря на свою библіотеку, продолжалъ думать онъ. — На Шекспир хорошъ переплетъ, — ну, Шекспира и пошлемъ“.
— Отвта не будетъ? — недовольно спросилъ Иванъ, ибо уже черезчуръ мало вниманія оказываютъ ему, пришедшему „не съ пустыми руками“.
— Вы присядьте, пожалуйста. Я вотъ сейчасъ отвтъ на письмо напишу, — отвтилъ Могутовъ.
Онъ написалъ уже извстный намъ отвтъ, спросивъ человка, какъ зовутъ барышню. Потомъ онъ досталъ, завернулъ въ бумагу и перевязалъ веревочкой четыре тома Шекспира, которыхъ онъ еще ни разу не раскрывалъ и не зналъ, что они — подарокъ его петербургскаго сожителя, предполагая, что вс книги присланы акушеркой для развлеченія на первыхъ порахъ отъ скуки въ провинціи. Онъ отдалъ письмо и Шекспира, вмст съ рублемъ на чай человку и просилъ кланяться, благодарить и отдать все барышн.
По уход человка онъ началъ боле уютно разставлять на стол присланное Екатериной Дмитріевной.
„Какъ удивится завтра Перехавшій, — думалъ онъ при этомъ, — когда увидитъ мой пасхальный столъ! Какъ горячо онъ примется доказывать чепушность сей чепухи съ масломъ, хотя сія чепуха очень, полагать надо, вкусна, даже и безъ этого хорошаго масла, и безъ этого сыра, а только съ этой колбасой и саломъ. И отъ апельсиновъ, чай, не откажетесь, Викторъ Александровичъ? Вы очень любите фрукты и любите фразировать о замн мясной пищи растительною… Выспрашиваете съ иронической улыбкой, сколько это стоило мн? — За Шекспира вымнялъ. Не знаю, удалось ли бы обмнять Шекспира на сапоги, а на эти явства удалось…“
И ему невольно пришелъ на умъ извстный силлогизмъ россійскихъ „протоколистовъ“ о Шекспир, Антонович и сапогахъ; потомъ онъ вспомнилъ о Коптев, чтеніи съ нимъ Шекспира и споръ о ложности все того же силлогизма. Онъ прислъ у окна, смотрлъ на темное небо, гд кое-гд слабо видны били звздочки, потомъ вдругъ началъ декламировать и, Богъ его знаетъ почему, прежде всего началъ съ монолога Ричарда III о женщинахъ:
Была-ль когда такъ женщина добыта? Была-ль когда такъ куплена любовь?…Ему захотлось писать къ акушерк, что онъ откладывалъ до полученія работы. Онъ слъ за столъ и началъ писать. Письмо было длинно, два большихъ почтовыхъ листа, касалось больше воспоминаній прошлыхъ дней и заканчивалось сообщеніемъ адреса. Письмо онъ кончилъ около полуночи. Раздваясь, онъ опять, одинъ Богъ видитъ почему, началъ декламировать изъ того же Шекспира длинный монологъ Кассія въ Бруту. Декламировалъ онъ очень недурно. Начало:
Не знаю я, какой твой взглядъ на жизнь, Какъ на нее другіе люди смотрятъ, Но ужь по-моему гораздо лучше Совсмъ не жить, чмъ жить и трепетать Предъ существомъ такимъ же, какъ и я.Онъ проговорилъ тихо и спокойно, какъ самый обыкновенный разговоръ. Отъ словъ:
Мы рождались свободными какъ Цезарь!голосъ его постепенно возвышался, и онъ былъ громокъ и проникнутъ внутреннею силой, когда, въ одномъ бль, онъ произносилъ окончаніе монолога:
Вкъ жалкій, ты униженъ, посрамленъ! Римъ, ты утратилъ благородство крови! Ну, слыхано-ль со времени потопа, Чтобъ вкъ былъ полонъ именемъ однимъ?