Чтение онлайн

– Никак. Вчерашнее – само по себе, сегодняшнее само по себе.

– Вы не видите в этом противоречия?

– Нисколько.

– Объясните, пожалуйста.

– Я думал, это очевидно. Вчера умер гражданин Лачанов.

Сегодня я обследовал индивидуума, пусть и похожего на гражданина Лачанова, но таковым не являющимся.

– Вы уверены?

– Это не вопрос веры. Да, сегодняшний индивидуум выглядит, как Лачанов, говорит, как Лачанов, и узнаёт меня, как Лачанов. Но я-то его не узнаю. Лачанов был здоров по меркам пятидесятилетнего человека. В сердце шумочки, в лёгких посвистывание, в суставах поскрипывание. Ничего особенного, с таким здоровьем жить и жить, хоть десять лет, хоть двадцать. Но у сегодняшнего обследуемого сердце тридцатилетнего, лёгкие тридцатилетнего, суставы тридцатилетнего. Тут ошибиться невозможно. Я бы предположил, что это брат-блинец Лачанова, но моложе на двадцать лет.

– Близнец, моложе на двадцать лет другого близнеца?

– Да, звучит нелепо. Или сам Лачанов, волшебным образом перенесённый на двадцать лет назад.

– Тоже странно. Он бы тогда не узнал Кисловодска, окружение.

– Странно, согласен, но насчет Кисловодска – а многое ли он видел? Флигель по сравнению с пятым годом не очень-то изменился, да и инструменты врачебные преимущественно остались прежние. А жену свою он видел?

– Ещё как видел. Эдгар По, пожалуй, переписал бы «Замок Эшер», доведись ему быть свидетелем той встречи. Да и говорит Лачанов о своих магазинах. Разве двадцать лет назад у него были магазины? Двадцать лет назад его и в Кисловодске-то не было, а ведь он вас знает, по имени-отчеству величает.

– Магазины, возможно, и были – как он жил в Петербурге, наверное никто здесь не знает. Но вы правы, меня он двадцать лет назад не знал. Но путешествие во времени я просто для наглядности привёл. Для того, чтобы показать разницу между вчерашним Лачановым и нынешним… не знаю даже, как его назвать.

– Но вы упорно избегаете называть его человеком. Он у вас то субъект, то обследуемый, то вовсе индивид.

– Нет, никаких отклонений от человеческой натуры я не нашёл. Но стоило бы взять анализы крови, мочи и прочего, да ещё просветить икс-лучами.

– Это ценное предложение. Так и поступим. А сейчас я, как и обещал, верну вас домой.

Обратный путь Гёсснер молчал – видно, утомился. Ничего удивительного.

Расстались они с доктором на пороге его особнячка. Тот сказал:

– Меня беспокоят ваши очки. Солнечная мигрень? Если хотите, могу порекомендовать прекрасное средство.

– Благодарю, но мигрени меня не тревожат, – ответил Арехин.

И солгал.

6

Когда он впервые увидел Лачанова, мигрень – пусть это будет мигрень – пыталась запустить свои щупальца – пусть это будут щупальца – в голову, в мозг. Сначала разноцветные узоры замерцали перед глазами – хотя они, разумеется, были за глазами. Потом болезненная точка справа от темени. Потом тупая разлитая боль правой половины головы. Тёмные очки помогали лишь отчасти. В отличие от истинных мигреней, избавление, вопреки врачебным рекомендациям, приносила рюмка водки, большая рюмка, как говорили прежде – железнодорожная. Ещё лучше – две. Но с болью пропадала начисто и строгость мышления, вместо неё приходил знаменитый авось, обещавший многое, но обещания исполнявший с пятого на десятое. И в шахматах. И в жизни. Потому оставалось – терпеть. Он и терпел.

– Куда ехать, товарищ командор? – спросил Аслюкаев.

– Курс – Белая Вилла. Знаете?

– Так точно, шеф, – ответил Баранович. – Культурная примечательность.

– Достопримечательность, – поправил Аслюкаев.

– Отставить споры, – скомандовал Арехин голосом не командирским, а обычным, своим, а он действовал много сильнее командирского.

Они поехали, но не через Пятачок, как ходил пешком Арехин, а в обход, мимо Колоннады и дальше, к Крепости – Арехин помнил эти места ещё по девятнадцатому веку, когда он с родителями приезжали сюда на лето.

– Белая Вилла, шеф.

– Чудесно, пилот. Значит так. Сейчас займитесь своими делами, а лучше отдохните, пообедайте. Сюда подъедете к двадцати одному часу, то есть в девять вечера. Форма – полевая. Оружие иметь непременно обоим. Раздобудьте у Николая Николаевича пару лимонок. И лопаты – три… Нет, хватит двух.

– Но… Разрешите вопрос, товарищ командор: а что бы будете делать на Белой Вилле?

– Я буду думать, старший милиционер Аслюкаев. Составлять план операции.

– Но почему именно на Белой Вилле?

– Потому что я здесь живу. А теперь – кругом марш.

Он не стал дожидаться, пока «Ситроен» скроется из виду, а прошёл в усадьбу.

Здесь он ещё до гимназии – и до болезни – виделся с тем самым художником, о котором упоминал доктор Гесснер, с Николаем Александровичем Ярошенко. Художником-то художником, но ещё он был генералом, занимался строительством, и, верно, деньги на покупку Белой Виллы заработал в генеральской, а не в художнической ипостаси. Хотя ему, Арехину, тогда было пять лет, он ясно помнил, как художник писал жуткую картину извержения вулкана, и на вопрос маленького Саши, где он видел этот вулкан, генерал ответил – в будущем. В своём будущем, переспросил Саша. Скорее, в твоём, ответил генерал.

А теперь Белую Виллу отдали ленинской больнице. Отдали, да не совсем – официальная передача будет в сентябре. Хотят сделать особые санаторные палаты для видных и выдающихся работников Коминтерна, преимущественно иностранцев.

И сделать хорошо, чтобы в грязь не ударить лицом перед заграницей. Для этого собирались прикупить и мебель получше, и оборудование шведское или немецкое. А пока устроили две комнаты, снесли в них оставшуюся после всех событий мебель. В этих комнатах Арехин и жил по специальному мандату ВСНХ, сиречь Высшего Совета народного хозяйства СССР. На положении первопроходца.

В гостиной, игравшей и роль столовой, ему накрыли лечебный завтрак – хотя время было почти обеденное, но так предписали врачи, и он возражать не стал: не важно, как называть трапезу, важно, что и сколько лежит на тарелках. На тарелках Арехина были постные щи, паровые тефтели, немножко зернистой икры и, как водится, зелень. Отдельно в запотевшем графине стояла водка, которую врачи не рекомендовали, но допускали в виде исключения. Для успокоения расшатанных в тяжелейших трудах нервов.

Водку Арехин отставил до лучших времён, обошёлся травяным чаем. Поблагодарил ведущую палаты (звание, заменившее прежнюю горничную), полюбовался на пейзаж «Шат-Гора» кисти генерала (сам Эльбрус, увы, из окон виллы виден не был) и перешёл во вторую комнату, которую назвали «темновой». Новая метода лечения переутомления, по методе французского доктора Луи Жапризо, во всяком случае, Арехин назвал именно это имя, пришедшее на ум, быть может, и неспроста. Стены и пол – в коврах, у дверей портьеры, а окна закрыты ставнями и занавешены тяжелыми римскими шторами. При всём этом система вентиляции оставляла воздух прохладным и свежим даже в полдень.

Он прикрыл дверь.

Полной, абсолютной темноты не было, да ему полной и не нужно. Достаточно и такой. Будто в безлунную ночь стоишь в чистом поле, за десять вёрст окрест ни огонька, и только звёзды небесные освещают путь.

По звёздам он и пошёл. Разделся, лег в свежезастеленую (как иностранцу, ему перестилали ежедневно) постель и начал сооружать замок – со стенами, рвами, башнями и прочими полагающимися укреплениями и ловушками. Щупальца, совсем недавно бесцеремонно пытающиеся проскользнуть в мозг, заволновались, почуяв потоки кипятка и смолы, и с первой же бочкой вара спрятались за горизонтом. Впрочем, горизонт был близок, на расстоянии полёта стрелы, и его лучники время от времени посылали эти стрелы во всякие подозрительные тени. Иногда тени охали, иногда нет.

Оставив на постах сержантов, сам он удалился в донжон, где на самой верхотуре размещался штабной зал. Хотя по размерам зал был невелик, чай, не балы задавать, в уголке за ширмой стояла походная кровать, в которую он и улёгся, предварительно с высоты оглядев, не подбирается ли оврагами подлый враг.

Враг готовил новые козни, но пока не подбирался. По крайней мере, крупными силами. Щупальца – цветочки, а дойдет черёд до ягод, нет – видно будет.

Он ушёл в привычный полусон. В детстве брат Алексей