Чтение онлайн

На обратном пути у Храма Воздуха он повстречал утреннюю троицу, Михаила Афанасьевича сотоварищи. Те сидели в сторонке прямо на травке, рядом с тропинкой, подставляя солнцу лица, руки и прочие места.

Михаил Афанасьевич помахал рукой:

– А мы тут с приятелями солнышком балуемся. «Гудок» на плэнере.

Приятели тоже помахали руками.

– Илья – представился один.

– Женя, – второй тоже не отличался говорливостью.

Арехин приподнял кепи, но и только. Ему доктор не прописывал общаться на отдыхе с незнакомыми людьми.

– А давайте к нам, товарищ! – предложил Женя. – Расскажете что-нибудь про жизнь за границей, а мы послушаем.

Бесцеремонность молодой поросли, как именовали подобного рода людей в том же «Гудке», его развеселила.

– Ну уж нет, лучше я послушаю о жизни в России. Но в другой раз: сейчас меня ждут внизу.

– Важные дела? – спросил Михаил Афанасьевич.

– Шашлык, – ответил Арехин.

– Шашлык – это да, шашлык вещь стоящая. За хороший шашлык можно многим пожертвовать. Даже нашей компанией, – сказал Илья. – Мы бы тоже по шашлычку хотели, да денег нет. Не могли бы вы в порядке бескорыстной помощи европейского пролетариата умственного труда пролетариату российскому выделить советской журналистике посильную сумму? Можно в рублях.

– А ключ вам не дать?

– Ключ? – переспросил Илья.

– От квартиры, где деньги лежат, – любезно уточнил Арехин.

Он был не прочь поболтать, пошутить, влияние солнца, воздуха и воды привело его в весёлое расположение духа, почти как в раннем детстве, но всё хорошее имеет свойство кончаться, и кончаться неожиданно.

– Эк как чешут, – сказал Женя.

Действительно, по тропинке рысью поднимался конный милиционер, вторая лошадь в поводу. – Признайся, Илья, ты расплатился за вино фальшивыми бумажками?

Но шутка Жени поддержки не встретила – уж больно тревожный вид был у милиционера. Синяя форма местами потемнела от пота.

– Товарищ Арехин? – обратился милиционер, соскочив с коня и обратился точно, выделив Арехина среди остальных.

– Да, я Арехин.

– Вас просят срочно явиться к товарищу Дзержинскому.

– Кто просит?

– Я так понял, что товарищ Дзержинский и просит.

– Тогда явимся.

– Просят срочно, – деликатно напомнил милиционер. – Вот и лошадка для вас.

– Лошадка – это замечательно, только я уже лет десять не был в седле.

– Она смирная, лошадка. Спокойная.

– Тогда и я спокоен.

Арехин представил себя двадцатилетним, и – получилось, он уже в седле. Дивное чувство! Словно полёт в детском сне. Он – великан, пешие – карлики, а лошадь – добрый дух, выполняющий твои желания.

Троица из одного гудка смотрела на всадников с интересом и даже восхищением. Сам Дзержинский послал! И за кем, за курортником, то ли нэпманом, то ли иностранцем, с которым они познакомились пару часов назад. Сенсация! Хотя советские газеты до сенсаций не падки, но служащие этих газет, по привычке именуемые журналистами, сенсации любят. О них можно судачить в своем кругу, таинственно намекать в кругах иных, главное же – они придают вес в собственных глазах: и мы не лыком шиты, доведись в «Таймс» попасть, и в «Таймсе» бы не сплоховали, и в прочих «Фигаро».

Но не доведётся.

Вряд ли.

2

Под гору лошади, за исключением сорвиголов, спешить не любят, как, впрочем, и в гору. Лошадка оказалась смирной без обмана, и потому выигрыш при спуске к нарзанной галерее оказался более моральным, нежели временным: Арехин ловил на себе завистливые взгляды курортников и восхищенные – курортниц.

– Куда дальше? – спросил он милиционера, когда они оказались на Пятачке.

– На вторую секретную дачу, – ответил милиционер.

Вторая секретная дача оказалась не такой уж секретной: рядом с воротами табличка сообщала каждому, что здесь находится второй корпус санатория ВСНХ. Ворота, правда, были железными, забор – высоким, а уже внутри, скрытый от глаз прохожих, находился милицейский пост – небольшая будочка с милиционером внутри. Опять дежа вю.

Внутрь они попали не сразу – минуты две ушло на разглядывание новоприбывших через окошечко в воротах, отпирание этих ворот, собственно торжественный въезд и остановки у коновязи.

– Вам внутрь, а я лошадьми займусь, – сказал милиционер.

Арехин соскочил с коня. В седле он провёл двадцать пять минут, но с непривычки и этого было довольно.

Он поднялся на высокое крыльцо, толкнул резную дубовую дверь и вошёл.

Дверь открывалась в небольшой холл, у входа за столиком сидел человек в штатском, но выправку под пиджаком не спрячешь. Он сверился с маленькой картонкой, верно, фотокарточкой, затем поднялся.

– Товарищ Арехин, – сказал он, – я провожу вас к Феликсу Эдмундовичу.

Вот как тут серьезно.

Его проводили – семь шагов по комнате, девять по коридору.

Провожатый без стука открыл дверь.

– Феликс Эдмундович, гражданин Арехин прибыл.

– Отлично, Николай Николаевич. Распорядитесь насчет чаю. Или, Александр, вы предпочитаете кофе?

– Мне вообще ничего не нужно, я полон нарзаном.

– Тогда только чай.

– Так точно, чай, – и провожатый закрыл за собой дверь.

Дзержинский сидел за письменным столом, но стол был чист – ни бумаг, ни письменных приборов, ни телефонного аппарата. Лишь небольшой блокнот и карандаш.

– Устраивайтесь, где хотите, – Феликс показал рукой на единственный стул рядом со столом. – Не пожимаю рук, не подхожу слишком близко. Доктора утверждают, что это не заразно, но они часто ошибаются, доктора.

Арехин молчал, ожидая продолжения.

– Предполагают грудную жабу. Возможно. Мне порой кажется, что в груди моей сидит жаба настоящая. Или другой паразит. Но я позвал вас не жаловаться на болезни, разумеется. Причина в ином. Да, как вам отдыхается?

– До этого часа – хорошо.

– Не подумайте, что я вас хочу запрячь в непомерной тяжести воз. Просто дело такое – странное. Оно и меня-то не касается, я здесь тоже на отдыхе, но уж больно неожиданное событие. Да и проверяют, не промахнется ли Акелла. А промахиваться не хочется. Рано уходить. Не время.

Арехин не видел Феликса два года. За это время Дзержинский постарел на все двадцать. И речь его, прежде летевшая стрелой, сейчас шаталась, скрипела и кружилась на месте, как ржавый флюгер на ветру. Никогда прежде Феликс о своих недугах не говорил, а сейчас проявляет малодушие, для него невиданное. Действительно, грудная жаба или какая другая, но кто-то или что-то пожирало Дзержинского изнутри.