Чтение онлайн

– Значит, позвали брата мужа

– И моих родных – мать, отца, братьев, сестёр, тёток, дядю – родни у меня много. В тот же день и похоронили мужа. Это я спокойно говорю, потому что фарфоровая, меня этому приёму доктор Гёсснер научил. Чем, говорит, люминал пить, представь, что ты фарфоровая кукла. Вот, похоронили его…

– Простите, а куда такая спешка? Разве ваш муж мусульманин?

– Нет, он атеист, верит только в науку. Но в нашей семье принято хоронить быстро, долгие проводы – лишние слезы. Да и жара ведь, мусульмане мудро поступают. Нет, хоронили по-христиански, в гробу, одетым, даже с часами – он без них жить не мог, всё по часам делал, вот и решили положить их в гроб. Они-то, наверное, мужа и спасли.

– Каким же образом?

– Часы золотые, думаю, кладбищенские воры на них и польстились. Раскопали могилу, а муж-то не умер, оказывается, а просто впал в глубокий сон. А тут как раз проснулся – и побил этих воров. Он очень сильный, хотя и ест мало. Пудовыми гирями каждое утро упражняется. Утром, на рассвете, он пришёл домой. Только дверь была на запоре. Начал стучать. Я в окно выглянула, сначала не поняла. А когда поняла – фарфоровой стала. Марьяна, прислуга наша, позвонила в милицию – у нас есть телефонный аппарат. И пока милиционеры не пришли, я была совсем-совсем фарфоровой. Ни рук, ни ног не чувствовала. Мужа милиция забрала, тут я немножко отошла. Поехала в милицию, там говорят, не мёртвый муж, а очень даже живой, на кладбище воров чуть не до смерти побил, но что беспокоиться не нужно, биты они не до смерти, а в пропорцию, и вообще по ворам этим давно тюрьма сохнет. А мужа в больницу отправили Я в больницу, ленинскую, но меня не пускают, говорят, на обследовании муж, вечером приходите.

– Не приходите.

– Почему?

– Обследования не закончены. Не стоит волновать ни его, ни себя. Хотите, записку напишите, передадут.

– А еда? Он же обычную еду не ест.

– Доктора лучше знают, что ему полезно, а что нет.

Тут она заметила, что Арехин ничего не ест.

– Вы кушайте, кушайте, всё вкусное. В Москве такой зелени не найдете. Да и мясо из тётушкиного хозяйства, лучше не бывает.

– Благодарю, но я во время работы не закусываю. Не фарфоровый, а гуттаперчевый. Боюсь потерять гибкость. Вы, кстати, учитесь, не так ли?

– Уже не так. На днях завершила курс обучения в Ставропольской школе экономики. Заочно, конечно.

– Поздравляю, – Арехин закрыл папку.

– На мужа заведено дело? – без особого волнения (фарфоровая же) спросила гражданка Лачанова.

– Это вы о надписи? Какая папка была, ту и дали.

Разумеется, ни на вашего мужа, ни на кого иного дело не заведено. Пребывание живым не есть преступление. Просто производится проверка обстоятельств, способствующих порождению вредных слухов религиозного характера. Ну, вы понимаете – воскрешение Лазаря и тому подобное. Это не нужно ни властям, ни вам.

– Да уж… Супруг с того света – просто водевиль какой-то.

– Вот именно. Что ж, на этом позвольте проститься. Возможно, нам ещё придется встретиться, а возможно – нет.

Разговор длился недолго, но Аслюкаев успел и мясо съесть, и зелень. Глиняные сосуды с вином он хотел было взять с собой, но Арехин покачал головой:

– Уверен, никто не обидится, если милиционер сохранит трезвую голову в течение служебного времени.

– А после? Выпили бы вечером, – сказала вдова.

Аслюкаев с надеждой посмотрел на начальника.

– Вечером – другое дело, – пришлось согласиться Арехину. Он-то вернётся в Париж, а Аслюкаеву тут ещё жить да жить.

Они вернулись к Барановичу. Пилот не скучал: подняв капот автомобиля, он самозабвенно что-то подкручивал да подмасливал.

– Автомобиль исправен? – строго спросил Арехин.

– Автомобиль в полном порядке. Это я для профилактики… Двигатель любит, когда за ним ухаживают.

– Что ж, продолжайте ухаживать, а мы с товарищем старшим милиционером пройдём к доктору Гёсснеру.

– Да я мигом домчу, садитесь, – сказал Баранович, но Арехин объяснил:

– Нужно проверить, сколько времени ушло на то, чтобы позвать доктора. Да, милиционер, вы бутылки-то оставьте в машине, а то ходите с раздутыми карманами, словно хомяк какой.

– Разве у хомяков есть карманы? – невинно спросил Аслюкаев, но бутылки положил под сидение.

5

Дом доктора Гёсснера оказался в трёх с половиной минутах ходьбы от дома Лачанова. Тоже в три этажа, но не в мавританском, а в самаркандском стиле. И калитка была открыта. Медная табличка разъясняла, что доктор Гёсснер Генрих Адольфович ведёт прием ежедневно с восьми до двенадцати часов. Очень удачно – приёмные часы миновали, и они не помешают страждущим.

Они вошли во двор. Две лавочки для ожидающих, клумба, довольно запущенная, пустая урна для мусора – чувствовалось, что место это знавало лучшие дни.

И вновь их встретила пожилая женщина в чёрном. Видно, таков уж порядок на этой улице.

– Вам на приём к доктору Гёсснеру?

– Да, нам нужен доктор Гёсснер.

– Проходите в кабинет.

Кабинетом оказалась довольно просторная комната с рукомойником, ширмочкой, кушеткой, стеклянным шкафом – словом, обычный кабинет частнопрактикующего врача. Данью революции был портрет Семашко, висевший над солидным двутумбовым столом.

– Доктор сейчас придёт, – сказала дама в чёрном, но ни вина, ни закусок не предложила.

Арехин сел на жесткий стул, Аслюкаев встал рядом, видом своим выражая суровость и непреклонность.

К чести доктора, пришёл он практически сразу – видно, надевал накрахмаленный белый халат.

– Ну-с, кто из вас больной? Или у вас другое дело?

Арехин помедлил несколько секунд. Доктор, как его и предупреждала ассистентка ленинской больницы, был стар, но впечатление производил отрадное: двигался легко, говорил чётко, взгляд прямой и осмысленный. Никаких признаков угасания. Ну да, ассистентка же предупреждала, что день на день у доктора Гёсснера не приходится. Хорошо, значит им повезло.

– Я – специальный агент Арехин Александр Александрович. Меня интересуют обстоятельства болезни Антона Сергеевича Лачанова.

– Я должен был догадаться. Впрочем, не стану лукавить – я и догадался. Только ждал местного, кисловодского следователя, а вы, как я вижу, издалека. Что ж, вероятно, вы специалист по делам такого рода.

– Какого рода?

– Не каждый день оживает умерший.

– То есть вы считаете, что Антон Лачанов умер?

– Я совершенно в этом уверен, иначе как бы я написал свидетельство о смерти?

– Вот и мне интересно. Не могли ли вы ошибиться, и принять обморок или глубокий сон за смерть?

– Прощаю вас, молодой человек, исключительно из-за вашей юности. Что же до сути вопроса, отвечаю в трезвом уме и здравой памяти: не мог. Поскольку перед тем, как покойника повезли на кладбище, я ещё раз осмотрел его. Все признаки смерти определялись несомненно: трупные пятна, окоченение и проявления начавшегося разложения плоти.

– Как же тогда вы объясните, что гражданин Лачанов жив, здоров и пребывает в больнице имени Ленина?