Погребенные
Шрифт:
– У нас с Чарли уже есть планы. Никак не получится. Прости.
– То есть ты всё знала?
– Конечно, я знала. Александр звонил, но я думала, что ты спишь.
– И ты не пойдёшь?
Не озвучивая настоящую причину, по которой отказывается от мероприятия, она снова повторила:
– У нас уже есть другие планы. Отпразднуем потом в тесном семейном кругу. С меня пирог!
Робинс-младший как-то невесело хохотнул, видимо представив, как проведёт ещё одну неделю в больнице. На этот раз с расстройством желудка.
– Что ж, тогда не будем вам больше мешать.
– Александр, дорогой, вы нам совершенно не мешаете.
Поджав губы в кривой улыбке, он обратил внимание на меня. Задержал взгляд на разводах туши по всему лицу и опустился ниже. Там его ждал весьма неприятный сюрприз: я была одета в тот же топик, что и при нашей последней встрече.
Робинс нахмурился и о чём-то задумался, но не стал задавать вопросы и отвёл глаза.
– Нам пора. Большое спасибо за… завтрак, madame Ришар.
Кас сжимал в руке нож, испепеляя меня взглядом. Алекс отвернулся, чтобы взять со спинки стула пиджак, а я не удержалась и показала мальчишке язык.
– Проводи их, – не прошептала, а прошипела мама.
В коридоре меня снова ожидали неловкие объятия. Я попыталась выпутаться из них раньше, чем Робинс захотел того же. Он был деликатным и чутким мужчиной, но вместо того, чтобы отстраниться, прижался ко мне и не отпускал, пока Кас не справился со шнурками.
– Что это было? – спросила мама, когда они ушли.
– Сейчас это не важно. Меня больше интересует, что это такое. – Я достала кармана коротких шортиков Вивиан смятый клочок бумаги. – Что это? Ты когда-нибудь это видела?
Мама переменилась в лице ещё до того, как поняла, о чём пойдёт речь дальше. Она всегда предчувствовала раньше, чем я находила очевидные предпосылки. Незадолго до смерти отца она стала дурно себя чувствовать и на несколько дней улетела в Милан. Шестое чувство не подвело, и новость о том, что Галиб Ришар покончил с собой, застала её на обратном пути.
Она чувствовала перемены, чувствовала настроения людей, и я часто думала о том, что тогда она предчувствовала чью-то скорую кончину.
– Ты открыла ту коробку?
Мама посмотрела на мою находку и тут же отвела взгляд, напряжённой позой умоляя меня как можно скорее убрать листок с её глаз.
– Да. И я нашла это. Кто такой этот «С» и о чём он узнал?
– Неужели ты не помнишь, сколько подобных записок мы получили от тех, кому он задолжал?
– Но никто из них не скрывал своё имя. А тут…
Однако мама не стала дослушивать. Её хорошее и игривое настроение после визита Алекса улетучилось за какую-то долю секунды. Выхватив бумажку из моих рук, она рванула на кухню.
Когда я догнала её, записка с угрозой уже горела в раковине. Слабый, стремительно пожирающий бумагу огонь отражался в глазах, потемневших от неведомой мне борьбы.
– Пожалуйста, – тихо прошептала она. – Пожалуйста, Аника, больше не трогай его вещи. У меня нет сил вспоминать об этом.
Я не имела повода подозревать собственную мать в попытке что-то от меня утаить. Ко всему прочему она не лукавила: таких писем мы получили больше, чем рождественских поздравительных открыток за всю жизнь. Но оставалось кое-что ещё, без чего я не могла закончить наш разговор о папе.
– В переводе с древнего языка, то, что ты произносишь, переводится как… – Габриэль закусил губу, выводя что-то на клочке салфетки. Он рисовал странные символы, а сверху подписывал их буквами знакомым моему восприятию языком. – Прости меня, отец.
На одно короткое мгновение что-то щёлкнуло у меня в голове, а затем провалилось глубже, растворившись в крови. Я не уловила природу того, что испытала, но и потрясения не почувствовала.
– Что? Ты шутишь?
Он поднял голову.
– Я похож на того, кто шутит?
– Но какой в этих словах смысл? И как всё это связано с тем, что я слышу?
Эттвуд устало потёр лицо и задумался.
– Мне нужно проанализировать всё, о чём ты рассказала.
– Прости меня, отец, – в десятый раз пробормотала мама, словно смаковала, пыталась распробовать каждое слово на кончике языка.
Мы обе сидели на полу у дряхлого дивана и пили невкусный дешёвый кофе. Он обжигал язык и отдавал чем-то настолько горьким, что я невольно морщилась. Однако продолжала пить, понимая, что могу уснуть в любой момент.
– Но ты ведь повторяла это ещё задолго до… до его смерти.
– Да. – Я облизала губы. – И в этом вся проблема. Всё одновременно и связано, и нет.
– А что сказал Габриэль?
– Ничего. Он никак не прокомментировал. Мы договорились, что я буду докладывать ему обо всём, что со мной происходит, а взамен он…
– Ну и поганая же у тебя работа, Эттвуд. – Я вышагивала из угла в угол, не переставая думать о нашей сделке. – Как старуха на базаре собираешь сплетни.
Он ухмыльнулся и уже собирался ответить неприличной колкостью, но я опередила его, вернувшись в кресло и посмотрев уже при естественном утреннем освещении.
– Сколько тебе платят? Я хочу процент.
С невозмутимым выражением лица Габриэль засунул руку в карман брюк, а затем извлёк наружу чёрную банковскую карточку и швырнул передо мной.
– Она твоя, пока ты кормишь меня своими страшными историями.
– Лимит?
Он рассмеялся. Пожав плечами, я подумала о том, что ещё заставлю его об этом пожалеть.
– Не нравится мне эта идея, minou.
– У меня не оставалось выбора. Но, возможно он появится, если вдруг окажется, что… причиной всего этого стало чувство вины за его смерть.
Мама вздохнула и, обняв колени руками, уставилась в окно. На внешнем сливе, как и всегда, сидел жирный рыжий кот. Железяка гнулась под весом его тела каждый раз, когда он взмахивал лапами в стремлении поймать голубя. Сколько бы мы ни пытались прогнать всю мохнатую, вонючую живность со двора, толку никакого. От нас съехали даже крысы, что в целом несвойственно для Парижа, но от целого стада котов, которые плодились с невероятной скоростью, избавиться так и не удалось.