Погребенные
Шрифт:
Одним резким, нетерпеливым движением я разорвала печать на коробке и уставилась на кипу бумаг. Юристы передали их нам после первого судебного заседания, но мы с мамой так ни разу и не открыли коробку.
– Мам…
Мы находились у здания суда. Декабрь выдался щедрым на дожди и в лучших традициях мелодрамы обильно поливал Париж. В затянутом серыми тучами небе то и дело громыхало, а я, мокрая и побледневшая, в дорогом пальто и с модной, но порядком растрепавшейся причёской, стояла на ступеньках и следила за тем, как мама спускается вниз.
Я не видела её лица. Она спрятала его от меня сразу после оглашения приговора нашей семье, а потом вышла из зала суда и бросилась прочь. Я едва поспевала за ней, держа в руках ту самую коробку с бумагами.
– Мам, постой!
Я рванула за ней, но не удержала равновесие и упала. Коробка отлетела в сторону, в лужу, а я съехала на несколько ступенек вниз и громко разрыдалась.
Мама долго смотрела на коробку, но так и не нашла в себе силы что-то сказать. В тот день она ушла, оставив меня на ступеньках с вывихнутой лодыжкой, а уже вечером ждала дома с холодным ужином и фальшивой, натянутой улыбкой.
Я просидела над бумагами несколько часов. Просмотрела все, но не нашла ничего такого, о чём не знала прежде. Здесь не обнаружилось ни доказательств моей невиновности, ни книги о будущем, которое мы могли бы иметь, если бы в своё время я призналась маме.
– Прости, – прошептала я, утирая нос рукавом свитера и складывая бумаги обратно в коробку. Один мятый листок выскользнул из общей стопки и улетел к окну. Я тяжело вздохнула и потянулась за ним, даже не планируя читать, что там написано.
Но судьба или же таинственное предназначение решили иначе. Когда окно с грохотом ударилось о раму, я вздрогнула и случайно опустила взгляд на листок, который уже держала над коробкой, чтобы похоронить его вместе с остальными свидетелями ошибок моего отца.
«Я всё узнала. Скоро об этом узнают и остальные. С».
– Мам, мам!
– Мам! – закричала я, вскочив с дивана. Сердце заухало в горле. Голова закружилась, но я устояла на ногах и рванула в коридор.
Казалось, меня сейчас стошнит от волнения. Спотыкаясь о разбросанные по полу фотокарточки, с которых за мной наблюдали налитые кровью глазницы, я доползла до двери и привалилась к косяку.
Она стояла, сгорбившись над коробкой. Рылась в старых альбомах и письмах, не поворачивая головы и не реагируя на мои крики. Переведя дыхание, я снова позвала её.
– Домой, – прогудел нечеловеческий голос.
Мне потребовалось время, чтобы толкнуть дверь и выйти из комнаты. Несколько минут я просто стояла и прислушивалась к происходящему снаружи. Участившийся пульс стучал в ушах и приглушал внешние звуки, но мне всё равно удалось расслышать свист чайника и посторонние голоса.
– Minou! – воскликнула она, когда мы стукнулись лбами, одновременно сделав шаг навстречу друг другу. – Что случилось?
– К нам кто-то пришёл?
– Александр…
Выросший из-за её спины Робинс широко улыбнулся. Я хотела, но не смогла ответить ему улыбкой, скомкав листок и сжав его в кулаке.
– Что-то случилось? – прошептала мама, почувствовав моё волнение.
– Потом, – отозвалась я и завела руку за спину за секунду до того, как Александр Робинс заключил меня в неловкие объятия.
– Привет, Аника.
– Здравствуйте, тётенька, – в унисон с Робинсом поздоровался другой, более высокий и писклявый голос.
Я уставилась на неуверенно выглядывающего из-за угла мальчишку.
– Мы ненадолго, – поспешил объясниться Алекс. – Я хотел…
– Давайте присядем за стол и поговорим. Нечего торчать в коридоре. Будете завтракать? – предложила мама и так широко улыбнулась Алексу, что не сразу смогла расслабить губы. Руководствуясь лишь идиотским желанием выдать меня замуж хоть за первого встречного, она уже и забыла о том, что ещё вчера намекала на отношения с Эттвудом.
Я мало знала об её прошлом. Мама не любила вспоминать, а почти все детские фотографии оказались обрезаны. Те крохи, которые мне были известны, вполне оправдывали её нежелание обсуждать эту тему: бедность и отец-алкоголик. Я злилась на маму за излишнюю меркантильность, пафосность и постоянное перекладывание собственных страхов на меня, но в глубине души прекрасно её понимала.
Я посмотрела на чёрную яичницу, которую она старалась отодрать от сковородки, и скромно отказалась от завтрака, плеснув в огромную кружку полчайника кофе.
– Тётенька, – хитро улыбнулся Кас, ещё одна жертва семейных разногласий, жуя покупное печенье из вазочки. – А мы с папой сегодня идём в Диснейленд. Мама тоже с нами, но она приедет попозже. Сегодня я ночевал с папой.
– Поздравляю. – Я посмотрела на Алекса. – Что-то случилось?
Мама поставила несколько тарелок скорее с отходами, чем с едой, на стол. Алекс вежливо помял нечто чёрное вилкой и присоединился к сыну, со скоростью света утилизирующему сладкое в доступном радиусе.
– Завтра понедельник. Оценочная комиссия будет вершить судьбу Ока, а после администрация Лувра устраивает небольшой приём. Я хотел пригласить тебя составить мне компанию, но ты не отвечала на сообщения.
– Чудесно! – захлопала в ладоши мама. – Аника согласна.
– А мама? – Кас тут же переменился в лице, больше не скрывая своё истинное отношение ко мне. – Позови маму!
Покраснев как помидор, Робинс принялся оправдываться. Я же прикрыла рот рукой и в агрессивной манере зашептала маме:
– Ты доиграешься, Агата Ришар. Я сдам тебя в дом престарелых.
– Отправлюсь туда сразу после того, как ты сдашься в монастырь, – прошипела она, одной половиной рта по-прежнему улыбаясь Робинсу. – Что не так? Красивый мужчина, томительный вечер…
– Всё так, – возразила я, – кроме твоей наглой привычки раздавать обещания от моего лица. Я бы и сама сказала Алексу о том, что согласна.
Она закатила глаза и отодвинулась от меня. Робинс с сыном тоже закончили спорить.
– Так ты согласна?
– Да, – я улыбнулась. – Почему нет?
– Тогда я заеду за тобой в семь. Madame Ришар, а вы? Решили, пойдёте или нет?
Запнувшись, она разинула рот. А когда я скрестила руки на груди, требуя объяснений, запихала в рот сэндвич и промычала: