Чтение онлайн

– У кого? – Мама прикрыла рот руками.

– У своего отца.

Робинс-старший подошёл со спины, примкнув к внезапно образовавшемуся кругу. Я не заметила, как мы сбились в кучу, подозрительно перешёптываясь посреди улицы.

– Погодите, что это значит? – Доктор посмотрел на Эттвуда, что-то насвистывающего себе под нос. – Вы уверены?

– Предельно, – коротко ответил тот.

Мама, всё ещё зажимая рот, промычала сквозь пальцы:

– Господи, и что это… значит?

– Понятия не имею.

Я взглянула на Чарли Робинса, но тот тоже ничего не понял. Один Габриэль, раскачиваясь с носка на пятку, очевидно, о чём-то догадывался, но за каждое его слово теперь требовалось платить. И цена была высока. Попытка утаить от общества проблемы с рассудком с треском провалилась. Теперь как минимум шесть человек знали о том, что я что-то «вижу», а в Париже шесть означало весь город.

XIII

Я клевала носом, сохраняя маленькую щель между веками лишь благодаря туго затянутому хвосту на затылке. Нэнси, десятилетняя школьница из Шеффилда, Англия, активно и очень сумбурно тараторила зазубренный текст о влиянии французской революции на современный уклад общественной жизни. Мама сидела по другую сторону от экрана и караулила, когда я закончу занятие.

– Мам, – я немного прикрыла крышку ноутбука, – ты можешь выйти из моей комнаты? Я работаю.

– Никуда не выйду, пока ты мне всё не расскажешь.

– Я ничего тебе не расскажу, пока не закончу занятие.

– Я подожду.

– Ты можешь подождать за дверью. – Я махнула ногой, сгоняя её с кровати.

Спать хотелось жутко. Волосы, даже связанные в тугой хвост на затылке, активно благоухали блевотиной и парфюмом Эттвуда. Хотелось содрать их вместе со скальпом, но последний, полагаю, ещё мог пригодиться.

– Мисс Ришар, вы тут? – позвала Нэнси, заметив, что её пламенную речь слушает только мой подбородок.

– Что ты делала с Эттвудом ранним утром в таком виде?

– Секундочку, Нэнси. В комнату забралась крыса, rat, «т» в конце не читается.

Я отложила ноутбук. Собравшись с последними силами, вскочила на колени и бросилась на родительницу, чтобы спихнуть её на пол. Она сопротивлялась. Проявляла недюжинную силу и гибкость, избегая прямых попыток схватить себя за руку. Выгнувшись, словно кошка без костей, она гордо вскинула подбородок.

– А я говорила, что нужно ходить со мной на пилатес.

Запыхавшись, я села на постели и перевела дыхание.

– Тебя и в самом деле волнует только это? Что я делала с ним ранним утром? Ты хочешь поговорить об этом, а не о том, что спустя столько лет я наконец узнала смысл фразы, которую произношу в кошмарах?

– Хочешь поговорить о своих видениях?

Я закатила глаза и вернула маме недовольный взгляд.

– Мне ведь интересно! Ты никогда ничего не рассказываешь, и у меня ничего не спрашиваешь. Вот, например, тебе не интересно, как я провела вечер в компании доктора? – Она словно забыла о том, что оставалось кое-что важнее, глобальнее и страшнее. Иногда у меня возникала мысль, что под копной светлых волос на её голове прячется дыра, через которую протекает вся важная информация, задерживается же только бредятина на уровне инстинктов.

– Не интересно. Прямо сейчас меня интересует десятичасовой сон, горячий душ и литр куриного бульона.

– Как грубо, – скривив губы, обиженно ответила она. – Значит…

– Нет! – Всё, она меня довела. Не сдержав подкатывающую от пережитого истерику в голосе, я воскликнула: – Не спала я с ним! – Юридически. Ну и фактически, если не считать за физическую близость один мимолётный оргазм на его колене. – А теперь уходи.

– Ладно-ладно, – сдалась мама, заметив, как у меня задёргался правый глаз, – поговорим потом.

– Спасибо, – выдохнула я, уже готовясь к тому, чтобы закончить занятие и провалиться в недельную кому.

Моргнула всего на секунду, а когда открыла глаза, оказалось уже поздно. Агата Ришар одним резким движением подняла свою задницу, зацепив за платье застёжку от валяющейся на кровати подвески.

– Ой! – пискнула она, почувствовав, как что-то разорвалось. – Ой, Аника, ты зачем её тут бросила?

Вместо тысячи слов я шлёпнула себя ладонью по лицу. Получилось звонко и больно. То, что надо.

– Прости. – Мама сгребла то, что осталось от моего единственного украшения, себе в ладонь и добавила, закрывая дверь: – Я обязательно всё починю!

Урок со вторым учеником пришлось отменить. Кратко изложив детали выдуманного отравления и извинившись за то, что пропустила вчерашние занятия, я захлопнула ноутбук. А потом упала на кровать и широко раскинула руки. Щебет птиц и тёплое июньское солнце шли вразрез с кошками, что скребли на душе.

«Прости меня, отец» – вот и всё, что я сказала на его похоронах. Повторяла бессчётное количество раз, пока ему закрывали глаза. Повторяла, пока ему выпрямляли руки и подвязывали подбородок. Повторяла, пока мама, взяв на себя роль гассала, омывала его ноги и готовила к встрече с Аллахом. Повторяла, пока его тело одевали в саван. Повторяла, бросая в его могилу последнюю горсть земли.

Мама не знала, что отец играл на деньги. Никто не знал, пока я случайно не подслушала разговор с Пьером Беннетом, его ближайшим другом. Он попросил меня ничего не рассказывать маме и пообещал исправиться, а я, потребовав новую машину, согласилась сохранить его секрет.

Но что, если бы тогда я сообщила ей? Вдруг мама бы повлияла на него так, как умела влиять только она одна? Что, если это я… убила его?

Борясь с сонливостью, я таращилась в потолок. Хотелось прийти уже хоть к какому-нибудь умозаключению, но ни одно из них не подходило. Часть меня радовалась и надеялась, что всё это и в самом деле посттравматический стресс после потери близкого человека, другая же настойчиво протестовала и подкидывала всё новые и новые доказательства того, что ситуация складывалась совершенно иная.

Но… вдруг во всех этих видениях нет ничего сверхъестественного? Вдруг всё это время я просто мучила саму себя, винила в его смерти?

Я вскочила с кровати и стала бродить по комнате, то и дело спотыкаясь о разбросанные по полу вещи. Неряха. Я была самой настоящей неряхой, без посторонней помощи не способной поддерживать чистоту даже на десяти квадратных метрах.

С момента нашего с мамой переезда прошло полгода, а некоторые коробки с личными вещами так и остались неразобранными. Неуверенно на них покосившись, я обхватила себя руками, словно в попытке защититься.

Но от чего я хотела защититься все эти полгода? От кого?

Принять решение удалось не сразу. Я подняла одну коробку и поставила её на кровать, а потом залезла на подоконник и, закурив, ещё долго наблюдала за солнечными зайчиками, пляшущими вокруг надписи: «Галиб Ришар».

В глубине души я знала, что не виновна в его смерти. Это вовсе не я обанкротила семью, не я приставила дуло пистолета к его виску, не я оказалась настолько слабой, что не смогла найти причины жить дальше.

Только вот как развивались бы события, поступи я тогда иначе? Как поступил бы Галиб Ришар, если бы знал, что даже после случившегося его семья не отвернётся от него?