Чтение онлайн

— Профессор Кей рассказал мне, что случилось, — прошептала она. — Чем я могу тебе помочь?

Альбус погладил ее мягкие пепельные волосы и горько улыбнулся. Помочь ему не мог никто и ничто на свете, и все же попытка Клеменси была трогательна. И вдруг кое-что пришло ему в голову.

— Прочитай мне сонет 90, — попросил он. Зачем — сам не знал: тонкий голосок Клеменси вовсе не был похож на звучный и мягкий голос Камиллы. И наверняка подруга понимает сонет совершенно иначе и прочтет его по-другому. Но сейчас, среди этой удивительной тишины и покоя, ему захотелось, чтобы о Камилле напомнили хоть сами строки.

Клеменси отступила на шаг, немного задумалась и негромко начала:

— Then hate me when thou wilt; if ever, now;

Now, while the world is bent my deeds to cross,

Join with the spite of fortune, make me bow,

And do not drop in for an after-loss…

Альбус замер: при несходстве облика и голоса, он будто почувствовал Камиллу вновь рядом с собой. Клеменси, ни разу не слышавшая, как Камилла читала Шекспира, каким-то образом верно угадала все ее интонации — и как будто призрак возник перед ним.

— If thou wilt leave me, do not leave me last,

When other petty griefs have done their spite

But in the onset come; so shall I taste

At first the very worst of fortune’s might…

Он отвернулся: соленый ком подкатил к горлу, и глаза вдруг стало невыносимо резать. Тяжело задышал, пытаясь сдержать рвущиеся из груди рыдания — ему показалось, что Камилла растолковывала этот сонет только вчера, нет, полчаса назад, что, может, в прошедшую минуту он еще мог услышать ее голос и дотронуться до ее руки.

— And other strains of woe, which now seem woe,

Compared with loss of thee will not seem so.

Последние слова отзвучали, и зашелестели шаги. Клеменси отошла в другой конец сада, и теперь Альбус мог дать волю своей слабости. Обхватив ствол груши, обрывая и комкая вялые мягкие листья, он зашелся в беззвучном плаче, содрогаясь и кусая губы. Ему казалось, где-то высоко, в прозрачном осеннем небе, Камилла кружила над ним, но глаза так резало, что он не мог поднять взгляд.

Все чаепитие Альбус тихо просидел в углу. Лицо Камиллы стояло перед ним, но все же он ощущал, как словно возвращается мир, отделяясь от нее. До того он почти не понимал, что происходит вокруг — сейчас осознание вернулось, хотя горечь и боль не уменьшились.

Вечером он решился перечитать ее письмо. На некоторые моменты приходилось закусывать ладонь, давя стон отчаяния, и все же теперь Альбус смог заставить себя думать.

Камилла писала, что он не любит ее — но почему? Из-за того, что он предложил расстаться на время? Но ведь это было только ради нее самой — почему, при своем уме, Камилла не смогла понять этого? Кто ей внушил, что «ее нельзя любить»?

«Ты отлично знаешь, кто, — вдруг проблеял в голове давно вроде бы забытый козлиный голосок. — Ее мать. И подумай, как могла бы Камилла тебе поверить, если до того никто ради нее ничего не делал? Она могла истолковать твои слова только так: ты бросаешь ее. Униженная, она тебе противна».

«Да это же ложь! — возмутился Альбус. — Ложь и глупость. Я бы никогда…»

«Но она не могла этого предположить. Кто виноват? Думай, мальчик».

В понедельник Альбуса, Горация и Лэма вызвал директор Блэк. Наклонившись вперед и довольно тяжело для сухощавого человека опираясь на крышку стола, он кисло сообщил, что они отправятся представлять Хогвартс в юношеской секции Международной алхимической конференции в Каире, которая состоится в середине ноября.

— Поедете вы на две неделе раньше — все же надо учитывать время на дорогу. Сопровождать вас будет профессор Кей, он же будет руководить написанием вашего общего доклада, за который, если вы еще не догадались, вам нужно взяться немедленно. От меня вы пройдете к профессору Кею, он скажет, за какую тему вы возьметесь.

Альбус равнодушно смотрел в сторону. Что ж, Кей был самым лучшим вариантом из всех, кто мог их сопровождать — лучше даже, чем Корнфут. Он не сердился на учителя за обман: Кей пытался уладить все, как ему представлялось наилучшим. А теперь вот избегал заговаривать с учеником или смотреть ему в глаза.

Директор велел Горацию и Лэму отправляться к профессору Кею, а Альбусу приказал задержаться. Тот спокойно созерцал стрельчатое окно, сквозь которое пробивался слабый свет облачного дня: что сейчас скажут, было все равно.

Директор выпрямился, заведя руки за спину, и смерил Альбуса полным презрения взглядом.

— Я не стал сообщать родителям мисс Фарли о результатах… хм… медицинского освидетельствования ее тела. Школе не нужен лишний скандал.

Он как будто ожидал, что Альбус скажет, но тот не шелохнулся, даже не повернул головы.

— Я также, — более раздельно и выразительно произнес директор, — отменил назначенные вам и вполне вами заслуженные розги. Применять к вам их сейчас было бы милосердием, а вы милосердия не заслужили.

Юноша усмехнулся.

— Могу я идти, сэр?

Блэк в омерзение дернул плечами.

— Можете, можете. Бесчувственный мальчишка. Видимо, смерть мисс Фарли — вовсе не трагедия для вас. Что подтверждает версию, выдвинутую учениками Слизерина: вы охотились за ее приданым.

Альбус решил воспользоваться разрешением Блэка и вышел немедленно.

Однако его будто сговорились не оставлять в покое. Не успел Альбус покинуть директорскую башню, как его догнал Толстый Монах. Круглое лицо призрака выражало печаль и сочувствие.

— Простите, — грустно попросил Монах, подлетая ближе. — Тогда, на башне — я знаю, вы были счастливы. Но я понимал, чем все это может закончиться, и пытался предотвратить самые тяжелые последствия.

Альбус пожал плечами. Он недоумевал про себя, почему люди — что живые, что мертвые — не понимают, когда человеку ничего не надо говорить: обвинение и сострадание противны одинаково. Он еще мог принять неловкие искренние слова, которые говорили ему друзья, но вот такое выверенное и пристойное сочувствие злило больше, чем попытки директора задеть.

Монах, истолковав его молчание по-своему, продолжал:

— Теперь случилось то, что случилось. Вам надо перетерпеть и извлечь урок…

— Где она, святой отец? — прервал его Альбус резко: ему вновь показалось, что Камилла кружится где-то над полями, в промозглом воздухе, и ни о чем другом он подумать не мог. — Вы ведь должны верить, что она попадет в ад, хотя и так мучилась при жизни, правда? По-вашему, она в аду?

— Я не могу этого знать, — вздохнул Монах просто. — Я никогда не был за чертой, сын мой.