Чтение онлайн

Кроме того, я предпочту физический выговор — словесному. Тот, кто придумал поговорку «палки и камни могут переломать мне кости, но слова никогда не причинят мне боли», явно никогда не подвергался словесному нападению со стороны женщины Морган.

То, что тренер делает с нами, не идет ни в какое сравнение. Вот почему я до сих пор не огрызнулся на него, моя терпимость высока.

— Нет, — упрекает она низким шипением. — Я очень чистая, очень святая девушка.

— День, когда ты станешь святой — это день, когда у меня начнется лактация.

Моника хихикает. Мама закатывает глаза. Раздраженная моим отношением, Катя тянется ко мне. У меня нет времени уклониться от ее надвигающейся пытки, прежде чем она начинает щипать и выкручивать мои соски. На этот раз хныканье, которое вырывается у меня, исходит из глубины моей души. Это реакция, которую я не могу подавить, как бы ни старался.

Реакция мамы запоздалая, но она отбрасывает руку моей сестры от меня.

— Веди себя прилично, Катя! Мы на публике.

— Милый малыш Иисус… — выдыхаю я, слова вырываются мягким баритоном. Я перестаю произносить имя Господа. Вена у нее на лбу достаточно пугающая.

Катя невинно смотрит на маму, затем поворачивается, чтобы ухмыльнуться мне, тихонько фыркая. Затем она насмешливо мычит.

— Подожди минутку, Бесси, — зачесывая челку за уши, она прочищает горло и говорит более четко. — Как я уже говорила, ты знаешь, как я не люблю беспорядок?

— Да, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Я закрываю глаза и, клянусь, из уголка чуть не выкатывается слеза. Находясь так долго вдали от Кати, я забыл о нашей динамике и о том, насколько она агрессивна. Я всегда в ее власти. Мой отец выбил из меня все дерьмо, когда я однажды отомстил, когда мне было шесть, и с тех пор я никогда к ней не прикасался и никогда больше не прикоснусь, чем она и пользуется.

К счастью, Моника не разделяет агрессивного отношения. Вместо кулаков любимым оружием задумчивого подростка являются ее слова или их отсутствие.

— Угадай, кого я увидела входящим? — она делает эффектную паузу, прежде чем прошептать, тихо и устрашающе: — Отэм.

Я превращаюсь в камень, моя боль забыта.

— Что?

Блять. Неужели Такерсон пригласил ее в качестве своей гостьи? Зачем? Были ли они настолько близки? Я уже видел их в кампусе раньше, но это ужин для близких родственников, выбранных игроков. Это, должно быть, делает ее для него близкой семьей, верно? Они, наверное, говорят обо мне всякую чушь. Они рассказали об этом другим людям?

Неприятное чувство отдается эхом в моей груди, мой желудок переворачивается, когда я осматриваю комнату в поисках неё, мое дыхание немного затруднено. Ее нигде не видно, и я хотел бы верить в «с глаз долой, из сердца вон», но дом тренера такой большой, что она, честно говоря, может быть где угодно.

— Она хорошо выглядит, — добавляет Моника.

— Должны ли мы поздороваться? — мама тихо размышляет над краем своего бокала. Когда я бросаю на нее предательский взгляд, она морщится. — Мне жаль, сынок. Она просто мне действительно нравилась.

— Харрисон мне нравился больше. Он был таким чертовски сексуальным, — подхватывает Катя.

— И таким чертовски геем, — отвечаю я. Харрисон был моим первым очень-супер-пупер-серьезным парнем на первом курсе.

— Для нее это не проблема. Катя выглядит как мужчина, — издевается Моника.

Мама глубоко втягивает воздух сквозь зубы, бросая угрожающий взгляд. Даже я отчитываю Монику суровым, хмурым взглядом. У всех нас есть своя неуверенность, а у Кати — это ее внешность, факт, который Моника знает, но хочет использовать. Тем не менее, подросток отказывается выглядеть извиняющимся и высоко держит голову, вызывающе скрестив руки на груди.

Катя, которая никогда не казалась застенчивой, фыркая, отмахивается от своей младшей сестры.

— Поговори со мной, когда твоя грудь вырастит, разделочная доска.

Моника сердито и выжидающе смотрит на маму, но мама просто смотрит на нее взглядом «ты этого заслуживаешь», прежде чем пробормотать нерешительный выговор своей старшей дочери. Это заставляет Монику ныть о том, как плохо с ней обращаются в семье.

Мама ворчит:

— Неблагодарные, — и уходит, чтобы пообщаться с другими родителями, поскольку ей надоели ее дети.

— Теперь, когда мама ушла с дороги, это правда, что ты встречаешься с девушкой? — спрашивает Моника.

— Я думала, тебе нравится член.

Меня не смущает ее грубое замечание. Она находится на том этапе своей жизни, когда все, чего она хочет, — это шокирующей реакции.

— Мне нравятся люди, а не член, Ика. Но да, я, типа, с… — затем я останавливаюсь и хмурюсь.

— Почему ты спрашиваешь?

Отталкивая свою младшую сестру с дороги, Катя делает себя центром внимания, эффективно возвращая разговор к моей бывшей.

— Ты уверен, что у тебя нет чувств к Отэм? Я имею в виду, ты выглядишь чертовски напуганным.

— Это не так, — выдавливаю я. Но Катя не перестает так на меня смотреть, и я почти готов топнуть ногами и устроить скандал. — Серьезно, Кэтти, у меня нет к ней никаких чувств.

Ее глаз дергается, и она сует напиток обратно мне в руку.

— Не называй меня Кэтти.

— Как скажешь, Кэтти, — я в состоянии увернуться от удара Халка, который она собирается нанести, но мой напиток выплескивается на меня, и я стону, моя победа недолговечна.

— Ты гребаный идиот! — Кэтти шипит. — Ты чуть не пролил вино на ковер.

Я бросил на нее невозмутимый взгляд.

— Нет, благодаря тебе.

Она закатывает глаза и ведет меня в ванную, чтобы вытереть пятно, которое маринуется на накрахмаленной белой рубашке, которую мама заставила меня погладить три раза, прежде чем мы вышли. И вот, пока мы пробираемся по лабиринту дома, мы натыкаемся на Грету.

— Грета! — я кричу, внезапность, и громкость моего восклицания заставляют обеих девушек подпрыгнуть.

— Отис, — она оглядывает меня с ног до головы, тщательно осматривая мой наряд. Если бы я был павлином, я бы прямо сейчас задрал кверху свои гребаные перья, яркие и широкие.

Я тоже осматриваю ее, начиная с лица и заканчивая сиськами, которые приподняты так высоко, что могли бы заменить свободный кружевной шарф, который она повесила на шею, прикрывая аппетитную ключицу.

— Грета, — повторяю я, потому что в моем мозгу произошло короткое замыкание. Ожерелье надето низко, заканчиваясь чуть выше места, где соприкасаются холмики ее грудей, и все, о чем я могу думать, это о том, останется ли оно на месте, если я трахну ее.