Чтение онлайн

Она нервно кивнула.

— Да, госпожа.

Я медленно выдохнула.

Первое маленькое правило установлено.

Не революция. Не победа. Но уже не полная беспомощность.

Новые распоряжения

Я подошла к письменному столу у стены. Там лежали бумаги, конверты, несколько закрытых шкатулок и записная книжка в темной обложке.

— Это мое? — спросила я.

— Да, госпожа.

Я открыла книжку.

Почерк оказался аккуратным, ровным, красивым — и страшно осторожным. Здесь были списки расходов, отметки о визитах, записи о тканях, благотворительных сборах, мелких поручениях по женской части дома. Ничего личного. Ничего живого. Ни одной мысли. Ни одной жалобы.

Словно Эвелина даже на бумаге боялась занять слишком много места.

На последних страницах я нашла всего несколько отдельных фраз.

«Снова боль после северной галереи».

«От зеркального кабинета тошнит».

«После вечернего настоя тяжело дышать».

И еще одна, на полях, словно написанная в спешке:

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Я замерла.

Пальцы сильнее сжали страницу.

Вот и все.

Не мои догадки. Не фантазии. Она тоже понимала. Или начинала понимать. Слишком поздно, но понимала.

— Мира, — сказала я очень спокойно.

— Да?

— Сколько людей имеют доступ в мои покои без моего разрешения?

Она растерялась.

— Ну… вы, я, служанки по уборке, иногда смотрительница, лекарь, по приказу леди Эстель могут войти еще две старшие горничные, а…

— С этого дня это меняется.

Я закрыла записную книжку.

— Без моего разрешения сюда входишь только ты. Уборка — только при тебе или при мне. Лекарь — только если я сама его позову. Любые вещи, напитки, снадобья, письма, подарки — сначала ко мне в руки. Если кто-то будет недоволен, пусть говорит лично.

— Госпожа… — Мира даже побледнела. — Это очень резкое распоряжение.

— Да. Именно поэтому оно мне нравится.

Я увидела, как в ней борются страх и почти детский восторг. В доме, где все привыкли жить полушепотом, любая ясность уже звучит как бунт.

— А если леди Эстель рассердится? — тихо спросила она.

Я холодно улыбнулась.

— Значит, ей придется впервые за долгое время считаться с тем, что я не предмет мебели.

Шкафы прошлого

Я приказала открыть все гардеробные шкафы, шкатулки и ящики.

Мне нужно было понять не только правила дома, но и саму Эвелину — насколько это вообще возможно через вещи.

Мы провозились почти час.

Украшения — тонкие, дорогие, но в основном скромные. Очень мало ярких камней. Почти нет вещей, которые женщина выбирает для себя, а не для того, чтобы понравиться другим.

Письма — вежливые, сухие, от дальней родни, поставщиков, благотворительных попечителей. Ни одной настоящей близости.

Парфюмы — легкие, бледные, цветочные.

Книги у кровати — молитвенник, сборник стихов, наставления по ведению дома, трактат о женских добродетелях. На последнем я хмыкнула так громко, что Мира вздрогнула.

— Это мы, пожалуй, оставим для особо трудных дней, — сказала я. — Чтобы помнить, как красиво людей учат быть удобными.

Она не сдержала короткого смешка.

— Простите, госпожа.

— Не надо. Мне начинает нравиться, когда в этих стенах кто-то наконец издает живые звуки.

Но самым важным оказался небольшой ящик в письменном столе, запертый на ключ.

Ключ нашелся тут же, в шкатулке.

Внутри лежали несколько писем, свернутый лист с печатью, старый кулон на потускневшей цепочке и крошечный бархатный мешочек.

Первым я открыла письмо.

Почерк был мужской, уверенный, с сильным нажимом.

«Эвелина, прошу тебя не осложнять положение дома. Ты теперь Арден. Веди себя достойно и не давай им повода сомневаться в правильности союза. Терпение — лучшая добродетель женщины в браке. Отец нездоров, у нас нет сил на новый скандал. Постарайся быть разумной».

Я молча перечитала еще раз.

Письмо было от брата.

Не поддержка.

Не защита.

Очередное «потерпи».

Я аккуратно сложила лист обратно.

Ничего нового. Даже родная семья, похоже, не собиралась спасать Эвелину. Ей предлагали достойно исчезать внутри правильного брака.

Второе письмо было короче. От отца.

Несколько сухих строк о здоровье, хозяйстве и надежде, что дочь «сумеет оправдать доверие, оказанное ей таким союзом».

Я положила и его.

Третье письмо оказалось незапечатанным, без подписи, но написанным самой Эвелиной. Не отправленным.

«Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я слышу дом иначе, чем другие. Некоторые комнаты будто гудят. Некоторые предметы вызывают во мне страх без причины. После вечерних капель мир становится тише, но и я сама — будто дальше от себя. Если это дар, то он похож не на благословение, а на медленное исчезновение. Мне очень страшно, что однажды я перестану понимать, где я, а где только то, что мне внушили».