Чтение онлайн

— Правда?

Я решила, что он просто пытается меня подбодрить. Сколько ещё людей возлагали надежды на водопад? Но жест был оценён.

— Ну, если не заметил, я немного отшельник. Но даже у нас, отшельников, есть свои герои. Есть к чему стремиться. А лучшего отшельника, чем отшельник Ниагарского водопада, и не сыскать.

Я скривилась.

— Вы меня разыгрываете.

— Ни капли. В восемнадцатом веке был такой, настоящий. Фрэнсис, кажется. Жил на острове прямо у подножия водопада. Перебирался по каким-то деревянным балкам и садился на самый край, будто на причале. Люди кричали, думали — вот-вот сорвётся.

Я невольно заинтересовалась. Этого не было в моей книге.

— И? Сорвался?

— Нет. Жил там долго и счастливо, как ему и хотелось. А потом однажды пошёл на мелководье искупаться, как делал всегда. Нырнул — и не вынырнул. Это просто доказывает...

— Что доказывает? — спросила я, когда он замолчал.

— Что люди думают то, что хотят думать. Этот человек был образованным, много путешествовал. Объездил кучу стран. Известным музыкантом. А он взял и уехал жить к Водопаду. И все решили, что он сумасшедший.

— А вы так не думаете.

— Нет. Он просто понял, что нашёл то, что искал. Водопад прекрасен. Зачем уезжать?

Я не могла перестать думать об этом. Об отшельнике. «Он понял, что нашёл то, что искал». Был ли Хантер таким же — нашедшим своё в изоляции фургона? Или это я пыталась романтизировать ситуацию, чтобы было легче её принять? На самом деле это не имело значения. Хантер сделал то, что сделал. И, как сказал Джеремайя, люди будут думать то, что хотят.

Ещё через пару дней я достаточно окрепла, чтобы выходить на улицу. Делала короткие прогулки, но держалась близко к хижине. Мне нужно было уезжать, а значит — нужны были деньги.

Я спросила об этом Джеремайю, когда он вышел на крыльцо раскурить свою трубку.

— Я знаю, это маловероятно, но… вы не знаете кого-нибудь из местных, кому нужен графический дизайнер? Это, наверное, единственный мой навык, который можно продать.

Он задумался.

— Нет, не могу сказать, что знаю. Я с этими компьютерными штуками не в ладах. Но у меня есть один, если захочешь поискать работу или что.

Я скептически приподняла бровь.

— У вас есть компьютер?

Он ухмыльнулся, обнажив дыру от отсутствующего переднего зуба.

— Держу пари, думала, я просто старый глупый деревенщина? Так оно и есть. Но дочь всё пытается меня «цифровизировать», так что снарядила меня. В кухонном шкафчике, под раковиной.

Охваченная внезапной надеждой, я бросилась к двери. На пороге остановилась, повернулась и наскоро поцеловала его в щёку.

— Вы не старый и не глупый.

Его глаза заблестели.

— Но деревенщина?

— Да. И я люблю вас за это.

Я достала ноутбук и кабели — судя по всему, почти новые, к счастью, не испорченные долгим лежанием в сырости. Там же был небольшой роутер, ловивший сигнал, хоть и медленный, даже здесь, в лесу.

Курсор терпеливо мигал, ожидая поискового запроса о работе поблизости. Или, может, о программах помощи бездомным — а я, по сути, была бездомной. В отчаянии можно было бы попытаться связаться с матерью.

Вместо этого я вбила полное имя Хантера.

Оказалось, существует актёр с таким же именем, пришлось пролистать несколько страниц результатов, прежде чем нашлось то, что искала. Новостная статья о приговоре за нападение при отягчающих обстоятельствах.

Девятнадцатилетний прихожанин...

Духовный наставник и близкий друг семьи...

Злоупотребление доверием...

Признан виновным, приговорён к пяти годам в тюрьме строгого режима...

Священник?

Боже правый. Хантер был священником. Неудивительно, что Лора была так в нём уверена. И всё же то, что я ей сказала, была правда. Как он дошёл до такого? Зачем?

Я вернулась к результатам поиска, нашла другую статью, годовалой давности.

Федеральный апелляционный суд отменил обвинительный приговор в пятницу...

Новые доказательства, представленные подругой потерпевшей...

Она сфабриковала историю в серии писем...

Освобождён под залог в ожидании официального оправдания...

Осуждение отменено.

Ладони вспотели, пока я печатала. Девушка оклеветала его. Солгала, чтобы привлечь внимание, или по другой причине — и он поплатился за это тюрьмой.

Именно там, в тюрьме, его и изнасиловали. В статье об этом не говорилось, но я знала это теперь наверняка. Священник, обвинённый в растлении малолетней, — идеальная мишень для сокамерников.

У него не было бы ни шанса.

В первой статье была его фотография. Я вернулась к ней, вглядываясь.

Те же черты. Тот же человек.

Но у молодого Хантера было гладкое, почти мальчишеское лицо и ясный, открытый взгляд. А у Хантера, которого я знала, всегда была лёгкая щетина. И взгляд… взгляд был изношенным, несущим груз. Боль, которую он скрывал, стала очевидной теперь, когда я видела его «до».

Хотя фото было по пояс, изменения в теле читались. Щёки впали, плечи стали шире, массивнее, будто выкованными из стали. Он похудел, но нарастил мышцы, превратился в оружие. Даже осанка изменилась: раньше — прямая, почти горделивая; теперь — сгруженная, готовая к удару.

Я когда-то спрашивала, кто его сломал. Теперь знала ответ.

Его сломала та девушка, когда солгала.

Его сломали судья и присяжные, вынесшие приговор.

Его сломали собратья-священники, отвернувшиеся от него.

Его сломали сокамерники, напавшие на него.

Весь мир отвернулся — и в каком-то смысле он действительно сломался.

Он не был в себе. Даже зная это, даже испытывая к нему эти проклятые чувства, я должна была признать: то, что он сделал в том мотеле, было непростительным.

Но в другом смысле… он не сломался. Он жил. Чувствовал. Страдал. Как и любой человек.

Сильнее, чем многие.

На кухонном столе рядом с ноутбуком что-то звякнуло. Ключи от машины.

Я подняла глаза на Джеремайю.

— Нет. Ни за что.

— Не ругай меня заранее, девочка. Я знаю, что делаю.

— Я не могу взять вашу машину.

— Садись и вези себя, куда нужно. А если потом всё ещё будет нужно где-то остановиться — возвращайся сюда. Такому старому человеку, как я, и незачем жить, если он не может помочь тому, кто в беде.