Чтение онлайн

– Анна, Анна, что с вами? Боже! Что я наделал! – я открыла глаза на постели в своей белой комнатке, а Ричард, на коленях, влажным холодным платком отирал мне лоб.

– Боже мой, Анна! Простите, простите меня. Простите. Как я мог! Как я мог поступить с вами, как с обычной женщиной! С вами, такой нежной, такой чувствительной! – (Тут было произнесено уже знакомое мне слово “delicate”). Я чуть шевельнулась. Это движение вызвало новые мольбы и сетования. Мужчина, казалось, действительно был в отчаянии.

Что это на меня нашло? До Англии я знала, что такое обморок, только по романам – и вот уж второй в считаные дни! И что сказать этому красивому доверчивому человеку? Что русские женщины вовсе не падают в обмороки? Что ничего особенного, на мой взгляд, он не сделал и уж конечно ни в чем не виноват? Не поверит. Я повернула голову и посмотрела, наконец, ему в глаза. Он опустил голову и прижался лбом к моей руке.

– Анна! Я понимаю, я все теперь понимаю. Анна, дорогая. Мое дитя. Моя любовь. Вы сама нежность, само благородство. Я буду беречь вас всю жизнь. Вы слышите? Клянусь. Я сделаю вас счастливой. Я заставлю вас забыть все. Забыть вашу родину, ваши несчастья.

Я отвернулась к белой стене.

– Прошу вас. Не отталкивайте меня. Не отвечайте сейчас. Вы русская, и только сейчас, сию минуту я понял, что это значит. Тайна. Глубина. Красота. Любовь. Я думал, вы просто красивая женщина - не как все, конечно, очень, очень своеобразная… Но теперь, теперь… Такого создания, такого завораживающего, прелестного - не ангела, нет, но… эльфа, эльфа во плоти – нет, я и представить не мог. Я счастлив, Анна. Я уже сейчас счастлив. Что бы ни было дальше, как бы вы ни поступили – я счастлив. Ну, посмотрите на меня. Только взгляните снова мне в глаза…

Я лежала неподвижно, оцепенев от удивления. Почему я опять потеряла сознание? Первый раз – на конюшне у Джулии - еще понятно: аллергия, почти удушье, шок. А сегодня – ну, так сегодня… Усталость от самолета, потом машины. И постоянное напряжение – уже почти неделю говорю только по-английски. Так что и это объяснимо. Но вот что теперь делать? Стыдно пользоваться чужим заблуждением. Еще постыдней сознательно в него вводить. Обманывать это называется. Подумать, так я взялась играть какую-нибудь тургеневскую девушку. Стыд какой! Но разубедить, кажется, уже невозможно. Человек видел нечто своими глазами. А остальное сам придумал. Ему нужна любовь, по ней он тоскует. И вот его вырвали из привычного мира, подсунули повод для желанного фантома – и готово! Что ж, так оно и бывает. Разве забыть – ведь и со мной было то же. Вот как рождается большая любовь. Та, от которой потом век не отвяжешься, как ни старайся. Но Ричард… Ах, Ричард. Опоздал. Опоздал, и ничего не поделать.

Я села и поправила волосы. Ричард, не поднимаясь с колен, сделал было движение, чтобы обнять мои ноги, но отпрянул. Видно, испугался, что его русский эльф (ну и чушь!) снова потеряет сознание от грубого земного прикосновения. Я вспомнила, что давно нужно было быть в гостиной.

Вот тут-то я себя и поймала. И уже на ходу, в темном коридоре, по пути к светлому пятну двери в гостиную, поняла, что случилось со мной на самом деле.

На самом деле я вовсе не хотела уходить из спальни.

И тогда, в пустом деннике, на сене, из которого вылетел павлин, я хотела остаться с Ричардом. Хотела его поцелуев, которые вовсе не показались мне неприятно-холодными, стерильными и прочее. Я себя обманула.

Мучительно, невыносимо, нестерпимо я хотела того, что прервала отвратительная крикливая птица. Тело томилось, душа ныла. Было так больно, так тоскливо, что легче было обмануться. И я упрямо обманывала себя – чтобы избежать худшего: очередного краха, провала всех планов Энн. Но ведь это были уже и мои планы, только я старательно в этом не признавалась.

Я выдавала все это за необходимость – а сама всей душой и всем телом искала близости недоступного, сильного, свежего, красивого, уверенного в себе, чисто вымытого мужчины. Англичанин он или нет, какая разница? И сколько сотен миль меня до головокружения волновали его случайные прикосновения на заднем сиденье машины? И как только мне удавалось всю дорогу внушать себе, что рядом со мной нечто вроде манекена, которых сажают в автомобили, имитируя всякие катастрофы и изучая их последствия?

И только теперь, когда он так открылся и опасность краха отодвинулась, рассыпался и обман. Но что же? Неужто меня можно и вправду любить? Нет, подожди. Вспомни-ка лучше про «русского эльфа». А ты опять: «опасность отодвинулась»… Да никогда она не была так близка. Какой из тебя «русский эльф»? Человек без ума от своего миража, вот и все. И что дальше? Судя по взгляду Мэй, с этим вопросом на лице я и вошла в гостиную.

Я подошла к окну. Солнце закатилось, но небо и море излучали бледное перламутровое свечение. Был виден Дункан. На его плоской вершине вместо дракона лежало облако. А может, дракона просто не было видно, и он уже развернул свои крылья там, в облачном тумане?

– А, ласс, бак агайн хьир? – приветствовал меня Мерди. – Нэ, о'ке! Вил ит би бранди, о вот? Йи тист виски! 1– и Мерди потряс в вытянутой руке

объемистую бутыль. – Давай, объясню, как пьют виски шотландцы в Шотландии. Вот тебе два стакана. Сюда наливаем виски – на два пальца, видишь? – Мерди вытянул вперед указательный и средний, плотно прижав их друг к другу, и ровно на эту высоту поднялся золотисто-рыжий напиток в моем первом стакане. – А сюда – воду. На четыре пальца. Можно со льдом, хочешь? Но лучше просто холодную, - и во второй стакан почти до краев была налита хрустально-прозрачная жидкость. – Ну а теперь – Фор йи! За тебя!

Мы выпили, стоя у окна, и Мерди усадил меня в кресло около столика, где стоял мой второй стакан – запивать.

– Ну, так и пей, - одобрил Мерди, - глоток то отсюда, то оттуда.

Я пила и рассматривала комнату, стараясь не глядеть ни на Мэй (мне было почему-то стыдно), ни на Ричарда (я не знала, как на него смотреть, чтобы он не оказался сейчас же слишком близко). Гостиная была очень красива. Обширное поле гладкого пола из простых струганых досок с сучками и прожилками, на нем кое-где кресла, и около каждого – столик для пары стаканов с виски и для всяких безделушек. Украшениями в этом шотландском гнезде морской птицы служило все что угодно – красивый камешек, обкатанный волнами, перышко, старинная серебряная ложечка… Прямо на полу стояли низкие фарфоровые вазы с высохшими розовыми лепестками и высокие – с засушенными травами. В окно, целиком занимавшее стену, вновь ударил дождевой заряд. Виски ли преображал мир, или это мир снизошел наконец до того, чтобы перемениться, было непонятно, да и не важно. Беседа, впрочем, недолгая, велась исключительно между людьми и собаками: в комнату, приветливо помахивая хвостом, вошла черная сука лабрадора, а за ней вереница таких же угольно-черных щенят месяцев трех от роду. Лабрадоры вели себя так сдержанно, так серьезно, так деликатно, что, переходя от гостя к гостю и не забывая притом хозяина, никто из них не потревожил и сухого лепестка в фарфоровых вазах. – Good manners! – оценила Мэй. 1

Внезапно, будто по сигналу, который только мне не был слышен, Мерди, Мэй и Ричард разом поднялись. Мы двинулись к выходу и сели в машину. Ехать было чуть больше минуты, но, видно, прибыть полагалось в автомобиле.

На открытой террасе, отделенной от уреза неспокойных волн и от серых гранитных валунов лишь легкой белой балюстрадой в колониальном стиле, перед хозяйкой Лохэлш-отеля церемонно выстроились служащие в черном под предводительством метрдотеля. Кланяясь и пятясь, метрдотель Дэнис, здоровенный шотландец с красным обветренным лицом и блестящими от бриллиантина волосами, простирал обе руки к распахнутым дверям. Мэй на полшага впереди своего деверя – управляющего и мы с Ричардом, на полшага позади Мерди, составляли группу «хозяев». Мэй сдержанно кивала, держась очень прямо и всем своим видом показывая, что проверка предстоит нешуточная. От неловкости я виновато улыбалась Дэнису. Несколько шагов до входа Мерди проделал деловито, Ричард – невозмутимо.

Мы вошли и огляделись.

Убранство отеля – несколько невыразительного, но зато добротного и обширного четырехэтажного здания – по стилю от него ничем не отличалось: на стенах, подсвеченных тяжелыми бра, потускневшие краски бордюров: фазаны, кролики и шотландские куропатки-граусы, картины маслом на охотничьи сюжеты в массивных рамах, оленьи рога. На узких окнах, в которые смотрела уже ночная дождливая мгла, - бархатные шторы. Мэй, совершенно поглощенная своим отелем, указывала на что-то Мерди. Ричард помогал мне снимать накидку: стоял сзади, тесно прижавшись и почти обнимая. – Анна, - он нагнулся к моему уху и шептал, касаясь волос и щеки горячими сухими губами, - Анна, тут в спальнях на окнах тоже бархат… Бархат, холодные льняные простыни, жаркий огонь в камине, ледяная ночь за стеклом… Бархат, Анна… Боже, как я выдержу это... Этот вечер… Эту ночь…