Чтение онлайн

Тот заверил, что болезнь не опасная, прописал кровопускания и холодные компрессы. Однако летели дни, а больной лучше не становилось. Она уже не вставала, и Иван Петрович не отходил от ее постели. Неожиданно начались преждевременные роды. Ни мать, ни ребенка спасти не удалось.

Родные и близкие Кулибина сходились в одном: во всем виноват неискусный лекарь. Иные даже видели в его действиях злой умысел и советовали подать на него в суд.

– Возможно, лекарь действовал по наущению лабазников, - говорили они.
– Им ведь водоходная машина как нож острый, боятся, что покупателей в лавках у них из-за нее убудет. Вот и стараются вредить всеми способами.

– Не верю, - не соглашался Кулибин, - чтобы безвинного человека они погубить могли. На мелкие пакости их бы еще хватило, только не на это!

После смерти Авдотьи Васильевны Иван Петрович сильно сдал. Как будто другой человек недавно торопился с опытами, шутил и смеялся. Теперь его было не узнать. Глаза потеряли живой блеск и как-то сразу потускнели, жесткие складки резче проступили у крыльев носа и над переносицей. Часами сидел он в любимом кресле с высокой спинкой, неподвижно устремив глаза в пространство. Казалось, что после этой тяжелой утраты сама жизнь потеряла для него смысл.

А перед самым новым, 1802 годом Кулибин сам свалился в жестокой горячке. Пришлось даже установить у постели больного круглосуточные дежурства. Почти неделю жизнь его висела на волоске, от сильного жара он метался в беспамятстве. Наконец сознание вернулось к нему, и он медленно, но верно стал поправляться. Однако состояние духа еще долго оставляло желать лучшего, хотя друзья и близкие старались всячески ободрить его.

– Хотя я лежкою в постеле уже не лежу, - продиктовал он в конце января письмо сыну Семену в Петербург, - но чувствую в здоровье великую перемену. Внутренность мою поражает разными чувствами боли, все стало казаться грустным, и даже свое отечество, по обстоятельствам, не мило.

– Тоскует Петрович, - говорил дома отец, - еще и потому, что никто из богатых купцов не желает поддержать его водоходную машину.

Сергей сам был свидетелем разговора Кулибина с Андреем Михайловичем Костроминым, сыном того купца, который когда-то заказал диковинные часы для царицы. Узнав о горе и тяжелой болезни Кулибина, Костромин сам навестил его, привез гостинцы. Начал со слов утешительных, затем стал распространяться о том, как сам он и лучшие нижегородские купцы Кулибина почитают.

– Ой ли?
– усомнился Иван Петрович.
– А я слышал совсем другое. Будто боятся меня теперь пуще огня, чуть ли не врагом своим считают!

Гость даже руками замахал, как бы открещиваясь от таких несправедливых слов:

– Наговоры! Как есть наговоры! Разве я, к примеру, могу забыть, как мы с батюшкой совместное подношение царице сделали и через то оба в честь вошли?

– А раз помнишь, Андрей Михайлыч, помоги мне ныне с водоходной машиной!

– В чем же помощь моя требуется?

– Прояви заботу о ней, как когда-то отец твой о часах! Пособи в кредите, чтобы скорее мне все приготовить к пробе. А еще лучше, поставь мою машину на одну из твоих расшив!

– И во что же, - уточнил купец, - по твоим расчетам, то выльется?

– Примерно в две тысячи рублей.

– Ого! Деньги немалые!

– Так окупится же через два-три года, а затем прибыль станешь получать!

– Прибыль, говоришь? И как же ты ее считаешь?

– Очень просто. Моя машина число бурлаков тебе почти вдвое сократит. А половине артели вдвое меньше и платить.

– Положим, - придвинул к себе счеты купец, - тут я выиграю. Но не окажется ли, как в поговорке: нос вытянет, хвост уткнет?

– Чего же ты опасаешься?

– Да мало ли чего? В скорости могу потерять, в подъеме клади! Неизвестно еще, как поведет себя твоя машина на мелководье или при сильном ветре! Опять же особливые люди по смотрению за ней потребны! А вдруг повредится в пути? Что тогда?

Купец с треском отщелкнул на разных концах счетов одну и четыре костяшки.

– Обо всем подумаю, - пообещал Кулибин.
– В накладе не останешься, не волнуйся!

– Это еще как сказать!
– усмехнулся купец.
– Я ведь тебе еще не все козыри выложил. Да и считаем мы с тобой по-разному, моя математика тебе еще не вся понятна! Коммерция - тоже целая наука! И ежели по совести, то число бурлаков для меня не самое важное! Ты мне лучше найди способ, как скорость увеличить или подъем клади! Это я понимаю! За такое сразу бы обеими руками ухватился!

– Чем же для тебя то важнее?

– Эх, елки зеленые, как ты не понимаешь! Бурлакам-то я копейки плачу! Сокращу их число, и прибыль копеечная получится! Овчинка, как говорят, выделки не стоит. А вот как товар на ярмарку доставлю быстрее иных прочих и дороже его продам, тут уж тысячами пахнет! То же самое и с подъемом клади! Так что совсем не тем ты меня прельщаешь!

– Со временем и другое будет.

– Со временем - меня не устроит! Купца настоящего завтрами не корми, ему барыш сей момент подай! В крайнем случае, чуть позже!

– Стало быть, отказываешь в поддержке?

– Извиняй, но не с руки мне. Пусть другие первые попробуют, а я погляжу!

– Не желают и другие. Десять лет назад за тем из Петербурга и приезжал, да не смог уговорить.

– Как же, помню, слышал. Ну что ж, выходит, и я, как все.

– Отец твой не побоялся рискнуть.

– Там - другое. Ему прямая выгода была.

– Какая же?

– Задобрить царицу и старообрядцам послабления попросить. Опять же вся губерния о подарке узнала. А я пока что в водоходной машине особливых выгод для себя не вижу!

– Но ведь на памятник Минину и Пожарскому, я слышал, пятьсот рублей ты все-таки пожертвовал?

– Пятьсот, не две тысячи! Да и то сказать, с выгодой я их помещаю. Обо мне вся Россия заговорит, следственно, и кредит повысится. В нашем деле важно еще пыль в глаза пустить! Вот и я к тебе явился с одной просьбишкой.

– Говори.

– Много наслышаны мы о том, какие затейливые фейверки и люминации ты в столице знатным вельможам устраивал. Хочу и я заказать огненные потехи, событие тут у меня одно намечается, гостей думаю созвать множество...

– Не обессудь, Андрей Михайлыч. Ты мне отказываешь, и я - вынужден.

– Я ведь за ценой не постою!

– Не в том дело.

– А в чем же? Серчаешь, что я за машину твою не ухватился?

– Нет, хотя и обидно мне, конечно. Просто время мне дорого, не могу разменивать его ни на какие деньги.