Портрет механика Кулибина
Шрифт:
– Покажешь, где ее похоронили?
– Конечно. Я и цветы в палисаднике срезал, отнести туда.
На Успенском кладбище мы нашли матушкину могилу по имени, вырезанному на кресте. Я положил на небольшой, заросший травой холмик крупные ромашки, которые матушка так любила при жизни...
Мы молча постояли у могилы, и я подумал о том, что она, верно, благословила бы меня на дружбу с Кулибиным и его друзьями...
На обратном пути я снова - в который уже раз!
– рассказывал о заговоре.
– Отец сказал, что ты жизнью рисковал, когда добирался к нам!
– Особенного риска и не было, - пожал я плечами.
– Товарищи по путине мне помогли бежать, когда узнали, что я Ивана Петровича должен предупредить об опасности.
– Слышали, значит, о его водоходной машине?
– Бурлаки очень ее ждут! За два дня в путине несколько раз о том говорили!
– Правда?
– обрадовался Петр.
– Я тоже нынче уверен, что машина им по душе придется!
– Бурлаки, почитай, все на его стороне! Нам бы только с нечистой силой управиться, а там посмотрим, кто кого!
– Управимся!
– пообещал Петр.
– Никуда не денется!
– Не так просто, поди, это! Мы ведь не можем злоумышленников на месте преступления за руку схватить!
– Не можем!
– согласился Петр.
– Придется при народе их коварство разоблачать.
– А как?
– В случае чего своего плотника из Подновья вызовем. Он и объявит о незваных гостях!
2
Обедали мы у Пятериковых. Ксения Фоминична, хозяйка дома, приготовила блины, напекла пирогов с рыбой, морковью, грибами. И снова я рассказывал о матушке: какая она была искусная вышивальщица, как не побоялась выйти замуж за полюбившегося крепостного живописца, как восхищалась удивительным мастером Кулибиным...
– Матушка мне как-то рассказывала, - поделился я самым заветным, как девица-клад помогла ему стать удивительным мастером. Тогда я всему поверил, а ныне понял, что историю ту люди придумали, не умея постичь истинной природы его дарования.
– Ишь ты, - усмехнулся Алексей Васильевич.
– Сам, значит, разобраться во всем желаешь? А для чего?
– Мне бы хотелось портрет Ивана Петровича написать, - наконец-то выразил я словами смутное желание, которое появилось еще в начале путины. Такой, чтобы самое сокровенное в глазах отражалось.
– А ты уже пробовал, Саша, такие портреты рисовать?
– Матушку я пытался так изобразить. Жаль только, не захватил с собой...
– Что ж, Саша, Иван Петрович такого портрета, конечно же, достоин. Только нелегко тебе придется! Он ведь человек особенный, им не только простые, но и многие знаменитые люди восхищались, такие, как академик Леонард Эйлер, поэт Державин, великий полководец Суворов!
– И Суворов тоже?
– Ну да. То одно из самых дорогих воспоминаний Ивана Петровича!
Пятериков-старший стал рассказывать, а я живо представил себе эту картину.
На одном из пышных приемов во дворце, в огромной зале, освещенной тысячью свечей, толпились разодетые вельможи, дамы, украшенные бриллиантами, иностранные посланники. За свои изобретения Иван Петрович был пожалован свободным входом во дворец, но не любил подобных сборищ и бывал на них только по необходимости. В тот раз он явился на бал только потому, что желал посмотреть на знаменитого полководца, о котором уже при жизни ходили легенды.
В ожидании Суворова Иван Петрович жался в уголок, чувствовал себя чужим среди расфранченной толпы. Вокруг него изъяснялись только по-французски, чуть ли не пальцами на него показывали: вот, мол, мужик, по ошибке в высшее общество затесался! Тонкого обращения не понимает, в своем долгополом кафтане и бороде глядится чучелом на огороде.
И вдруг, как по команде, зал затих. В дверях появился маленький сухонький военный. В отличие от большинства гостей, он был одет просто, по-походному. Однако гордая посадка головы, живой блеск глаз, быстрота движений выдавали в нем человека незаурядного.
– Суворов, Суворов, - пробежал по зале громкий шепоток.
Задержавшись на миг у порога, фельдмаршал оглядел зал и четким военным шагом направился прямо к Кулибину. Все так и замерли от неожиданности. Кулибин - тоже.
А Суворов остановился в нескольких шагах от Ивана Петровича и отвесил ему низкий поклон.
– Вашей милости!
"Неужели это мне?" - засомневался Кулибин.
Фельдмаршал еще на шаг приблизился к Кулибину, поклонился еще ниже:
– Вашей чести!
Сомнения рассеялись. Суворов обращался именно к нему. Но, может быть, просто спутал с кем-то?
– Вашей премудрости мое почтение!
Маленький сухонький фельдмаршал стоял уже совсем рядом и кланялся ему в пояс.
Затем взял Кулибина за руку, осведомился о его здоровье и, обратясь ко всему собранию, воскликнул:
– Помилуй бог, сколько ума в сем простом человеке! Попомните мои слова: он еще изобретет нам ковер-самолет!
Только тут к Ивану Петровичу вернулся дар речи:
– Зачем, - пошутил он, - Александр Васильевич, вам ковер-самолет? Вы и так, как на крыльях, летите от победы к победе!
Сразу же после разговора с Суворовым Иван Петрович покинул дворец. Делать ему здесь было больше нечего...
– Да, - закончил свой рассказ Пятериков-старший, - высоко вознесся мой учитель в Петербурге! В самый дворец был вхож, со знатными вельможами разговаривал! Однако не загордился, не забыл старых товарищей. Переписывались мы с ним постоянно, заботился обо мне Иван Петрович, такие инструменты и детали к часам посылал, которые у нас в Нижнем днем с огнем не сыщешь! А как вернулся к нам на постоянное жительство, обнялись мы с ним, как будто и не было долгих лет разлуки!..
3
Дом Кулибина находился на самом верху Успенского съезда, соединявшего купеческую Ильинку с Нижним базаром, набережной и пристанью. Он стоял в глубине двора, и шесть окон по фасаду в нарядных голубых наличниках были едва различимы из-за пышной зелени палисадника. Кроны черемухи и яблонь, кусты смородины и сирени скрывали их от любопытных взоров с улицы. Во дворе, напротив дома, росли три раскидистые липы, а рядом с ними стояла остекленная беседка, сделанная руками самого Ивана Петровича.