Чтение онлайн

– Аня, я серьезно.

– Леш, брось. Как это может быть серьёзно сейчас? Столько лет прошло. Вся жизнь.

– Я любил тебя. Я вернулся к тебе.

– Поздно, да? Я просила вернуться чуть раньше. Когда я узнала, что беременна, когда я была в ужасе, в панике, я не знала, что делать. Когда подруга мне пообещала помочь с абортом. Что ты сказал?

– Аня.

– Ты сказал — решать тебе, так?

– Я…

– Ты не захотел брать ответственность.

– Я тогда не мог вернуться, и я... я не знал, как поступить.

– И я не знала. Мне было девятнадцать, и я тоже не знала. — говорю спокойно, более чем спокойно, я уже давно всё это прожила. Не забыла, нет. Отболело давно.

Всё это было в другой жизни.
– Надо было поступить как мужчина, Леш. Тогда всё было бы правильно. Я надеялась, что ты так и сделаешь.

– Ты не представляешь, как я сожалею. Всю жизнь. Всю свою грёбанную жизнь.

– Не представляю. И... мне это не интересно, Лёш.

– Аня, я любил тебя и... я больше никого так не любил как тебя.

– Бывает.

Наверное, я должна сказать, что мне очень жаль, да? Но мне не жаль.

Я думала, что помню только хорошее, но это ложь. Плохое я тоже помню.

Страх, ужас, боль, непонимание, неверие, одиночество.

И решение, которое приняла я сама.

– Я сожалею, что тебе пришлось через это пройти, я понимаю, что это.

Операция, аборт, и... всё остальное.

– Я не делала аборт, Леш.

20.

Глаза закрываю, откидываюсь на спинку кресла, в котором сижу.

Не хочу вспоминать. Больно.

Болбно потому, что Я Хотела. Хотела ребёнка от Лёши. И аборт тоже хотела.

Да, да, вот так.

Двояко.

А вы себя вспомните в девятнадцать?

И в то время. В девяностые.

Когда жить было мега сложно, и мы это понимали.

Даже мы, дети совсем еще, маленькие взрослые. Мы понимали, разумеется. Мы же всё видели!

И пустые полки в магазинах. И деньги обесценивающиеся, и то, что надо полностью перестраивать жизнь, если хочешь выжить.

Мы видели своих родителей. Отцов, которые либо спивались и на дно опускались, либо становились беспомощными, либо клали большой болт на гордость и шли торговать, охранять, строить, плитку класть, мебель делать. Матерей, которые носились по магазинам, пытаясь хоть что-то купить, чтобы семью накормить, одеть, обуть, тоже бросали всё и начинали «челночить», или меняли род деятельности.

Моя мама, химик, работавший в НИИ, стала шить, хоть какое-то подспорье. Папа занялся ремонтом.

Мы, молодые, конечно, были беспечны.

Нам хотелось любить. Хотелось быть счастливыми.

Но как-то у меня в то время любовь и счастье не было связано с ранним материнством.

Я хотела ребёнка от Лёшки, да, конечно, но в перспективе. Через пару лет.

Когда мы отучимся, поженимся, начнём работать.

И он будет рядом. А не за десятки тысяч километров, в другой стране.

Мне было страшно. Очень.

Я не понимала, что будет, если я оставлю малыша.

На что я буду его содержать?

Сидеть на шее у родителей?

Нет, если бы Лёшка тогда сказал мне — рожай, я буду помогать, я женюсь на тебе, мы будем вместе, когда я смогу вернуться — я бы родила без вопросов.

Но он сказал — решай сама.

Сама!

У моей однокурсницы, Сашки Филипповой тётка работала в гинекологической клинике. Она сказала, что может с ней договориться. Меня приведут к нужному доктору и всё сделают. Бесплатно. И лежать там не надо будет. Утром приду, после обеда домой отправят.

Я до сих пор помню то своё состояние.

Ужаса, боли, и ступора.

Пустоты.

Вакуума.

Я ходила в институт, потом возвращалась, ложилась на кровать и лежала.

Маме говорила, что устала просто.

Хотя маме было особо не до меня — она тогда строчила по полночи, шила, ушивала, перешивала.

Тот день помню плохо. Холода наступили. Ранние заморозки, гололед. Я замерзла дико на остановке. Потом упала, поскользнулась, растянулась перед зданием института, еле смогла встать. А после третьей пары у меня открылось кровотечение.

– Аня, ты... ты же сама сказала...- Буянов версии две тысячи двадцать пять смотрит на меня потрясённо.

Сказала. Да.

Просто тогда мне было уже плевать. На него. На мою мечту о счастливой жизни с красивым мальчиком, в которого я влюбилась.

Мечту о том, как мы вместе будем учить нашего малыша ловить глазами солнечных зайчиков.

Вздыхаю. Собираюсь подняться

– Я пойду. Надеюсь, Доронин уже ушёл, аппарат президента ждать не будет.

– Аня, постой, подожди.

– Чего ждать, Лёш? Ну, правда? Столько лет прошло. На самом деле, я не держу на тебя зла, всё забылось уже. Всё это было давно и неправда.

– Неправда?

Вижу, как он сжимает челюсти, лоб хмурит, такое выражение лица, словно он переживает, страдает.

– Буянов, двадцать лет. Не делай вид, что ты все двадцать лет страдал.

– А если да?

– Ну, наверное, тогда могу сказать, что ты дурак. Прости.

– Если ты не делала аборт, то…

– У меня был выкидыш. Всё? Или допрос продолжишь?

– Извини... Аня... Правда, прости меня, я…

– Да я простила уже, Лёш. Давным-давно.

Простила, отпустила, дверь закрыла, ключ выбросила.

Первая любовь редко бывает единственной и последней. Что называется —проверено электроникой.

Да, я проверила. Это, конечно, прекрасно, когда первая любовь есть, была.

Воспоминания остаются, всё-таки хорошие, нежные. И я вспоминала об этом, если вспоминала, скорее именно с нежностью.

Стараясь не возвращаться мысленно к истории с не родившимся малышом, к расставанию.