Чтение онлайн

– Тьфу ты! Прямо мистика.

– Да, да, вы. Вы, майор Фролов, достаточно уже вникли в суть. Теории разводить мы от вас не потребуем. Будете подмечать связи между тем, что будет фиксировать наша техника и состоянием окружающей среды - природы, растений, животных, людей. На сей раз в походной лаборатории установим компьютерную систему с пакетами программ, ориентированными на более-менее обычного пользователя. Так что от вас потребуется только соблюдение четких правил. Вы как, компьютеров не боитесь?

– В университете я немного влез в матлингвистику, лепил несложные программки на "Фортране" для "СМ-4" и "ЕС-1020", например по определению частотного словаря какого-нибудь рифмоплета...

Открылась дверца в стене и устройство втолкнуло столик с двумя большими чашками, в которых жидкости было ровно столько, чтобы ничего не расплескалось. Ну, естественно имелись сахарница и ложки на катящемся приспособлении для чаепития.

– Не люблю я этих секретарш, которые, принося чай, вертят задницами, и вечно душатся какой-то тошнючей дрянью, - убежденно произнесла "баба-яга" Бореев.
– У нас все напитки готовятся на центральной кухне, и подаются в кабинеты и лаборатории с помощью всякой механики.

– На этой кухне знают вкусы каждого сотрудника?
– уточнил я, почувствовав в чае "липтон" добавку из мяты и еще каких-то трав.

– Конечно, у них там компьютерный терминал, который и сообщает, какому человеку, сколько и чего требуется. Я ввел в программу своего кормления просьбу добавлять чего-нибудь тонизирующее... Так вот, на вездеходе будет установлено что-то равное по мощности "ЕС-1040", с обменом данными через клавиатуру и дисплей, причем умещающееся в ящике размером с телевизор. Конечно, и "Фортран" вам придется обновить, и поизучать наши программные пакеты. С Сайко уже все оговорено, так что повышение квалификации у вас начинается сегодня.

Мы покинули кабинет, прошли (я) и прошаркали (он) узким кишечного типа коридора. По дороге Бореев распахнул дверь какой-то лаборатории, где люди ежились в свитерах под белыми халатами. Кроме прочего, там были какие-то весьма холодные шкафы. "Баба-яга" постучала по одному из них сухой, мне даже показалось, костяной рукой.

– Тут у нас Сандомирский. Вернее, его мозги и некоторые другие ткани тела. Родственники, естественно, ничего не заметили, когда провожали его. Ну, а нам было важно понаблюдать. Как я и ожидал, изъятые ткани при полном отсутствии электрической активности, имели биомагнитную... хе-хе... ауру и, кстати, прилежно сохраняют ее до сих пор.

Бореев даже открыл шкаф и показал мне несколько цилиндров, покрытых изморозью и облепленных кучей проводков.

Мне неожиданно поплохело, глаза заволокло какой-то пеленой, которую пробил луч света, кончавшийся кляксой-мордой. Красноватая морда как и прежде зашевелила губами.

"Я так тебя ждал, что успел соскучиться. Эти несколько обрывков мертвечины для меня слишком слабая зацепка, чтобы удержаться в вашем мире. Я как на ураганном ветру все время, понимаешь..."

От такой неожиданной встречи я даже покачнулся. Чего не преминул заметить Бореев.

– Ой, майор Фролов, да вы, оказывается, впечатлительная натура. После того, что мне рассказывали о вас, никак не ожидал. Сентиментальный злодей, ха-ха. Ладно, делу это не вредит, поэтому двинулись дальше.

И опять клякса заботливо пошевелила губами.

"А теперь о твоей судьбе. Пора заниматься Затуллиным. Он - гвоздь, направленный в твою задницу. Я еще далек от тебя, но вскоре твои верхние ворота откроются и примут мое содействие."

После чего красноватая рожа заткнулась и растаяла. Не откликалась даже, когда я рискованным образом вызывал ее. Вот еще страдание на мою голову. Так ведь не годится, с кляксой дружить. Ну, не матрица же какого-то мифического Ф-поля меня навещает. Впрочем, в официальную психиатрию мне не обратиться со своими глюками - ведь офицеры госбезопасности должны проявлять психические отклонения только в повышенном служебном рвении. Иначе, тот же Бореев меня в вольер посадит. Хотя первые неполадки и ненормальности у меня начались из-за него, паскуды, вернее, после его опытов пятилетней давности. А потом, видно, сидели аномалии подспудно и вылезли наружу из-за очередных потрясений.

Какие бы не были объяснения-пояснения, но все-таки, прежде, чем плотно заниматься товарищем Затуллиным, надо повстречаться с частным психиатром.

Может попробовать это устроить через Фиму Гольденберга? В нем я уверен, такой не заложит. Впрочем, мы не виделись с весны 1978 года, тогда, уже в мае, он снялся и уехал кормиться рыбой "фиш" и бычками в томате куда-то к родичам в Одессу. Долго не возвращался, а потом в связи с перекочевкой в ПГУ мне стало не до него.

Я добрался на своей новенькой "четверке" до дома на улице Марата, где, судя по воспоминаниям, и проживал физически Гольденберг. Дверь отворилась на цепочке и высунулась физиономия соседки, тети Дуси, которую я сразу узнал, хотя в гости к Фиме попадал всего пару раз, и то в восьмом классе.

– Фимы нет, - отозвалась с охотой бабка, готовая общаться с кем угодно.

– Уехал что ли?

– Ага, на северный полюс. На "Пряжку", с год назад... А кто вы будете?

– Одноклассник. Костя Жарков, - не свое имя назвал на всякий случай.

– А-а, Костя, это ты, проходи, - без самопринуждения обрадовалась соседка.
– Как вырос-то, правда нос немного съежился.

Я несколько раз шагнул вперед. Хорошо, что тетя Дуся приняла меня за Жаркова. Он с Фимой действительно корешился, кроме того калымит сейчас где-то на Крайнем Севере.

– За что на "Пряжку", тетя Дуся? Фима головой что ль заболел? Буянил?

– Сам ты буянил. Он всю жизнь тихий был, клювик свой в книжечку уткнет и затихнет... За самиздат какой-то, за мистику-херистику его сунули на "Пряжку", в особую палату. Это его лечащий врач-психиатер так мне сказал.

– Погодите, тетя Дуся, разве не лечащий врач отправлял его в больницу?

– Да нет же, Фима имел своего врача, Соломона Абрамовича Пениса... ой, не так фамилию произнесла. Пинеса. Лечил у него бессонницу, страхи... А потом прибыли строгие такие люди на двух "волгах" - из госбезопасности, это мне сосед Ларионыч шепнул. Главным у тех чекистов был черноволосый красавчик, которого подчиненные звали майором и Андреем. Спустя месяц оттуда приехали снова, комнату Фимину опечатали, и сказали, что гражданин Гольденберг забран на принудительное лечение на полный срок - до полного выздоровления от бреда. А Пинес позже приходил, сказал, что жалобу сочинил в защиту Фимы, телефон свой оставил. Я ему позвонить должна, как только чего-нибудь станет известно или Фиму начнут из квартиры выписывать.

Значит, Затуллин накрыл Фиму, как коршун цыпленка закогтил. И сейчас послушные Комитету лекари-лепилы вкатывают в голову, полную хохмы (то есть иудейской мудрости), аминазин с сульфазином, разжижающие мозги. А Соломона Абрамыча, я, кажется, припоминаю. Он на Лизиной вечеринке присутствовал, и оказывается, что не ханурик, а "врач-психиатер". Пожалуй, с ним я могу связаться.

– Подарите-ка мне, тетя Дуся, телефон этого Пинеса, коли не секрет. Я может у него что-нибудь еще выведаю про Фиму.

– Ой, сынок, до добра тебя это любопытно не доведет.

– Я Фиму так просто бросить не могу. Мы же с ним все детство играли в...
– я наскоро попытался вытряхнуть из пыльного мешка памяти названия игр, которыми баловался совместно с юным Гольденбергом. Но кроме "орлянки" и преферанса ничего не вытряхивалось.
– В общем, играли.

Через пять минут я расстался с тетей Дусей. Она еще завела меня в свою комнату с картиночками из журнала "Крестьянка" на стенах и показала какую-то тетрадку.