Чтение онлайн

– Вот это он оставил у меня незадолго до того, как его увезли. Я во время шухера тетрадочку за печку сунула. Да, милок, у нас печки в сохранности стоят, никто их не разбирал. Фима велел какому-то Глебу тетрадку вручить, но я лучше тебе, все-таки я тебя сорванца знаю. Хранить дальше у себя страшно... Ты как думаешь, если Фиму от тихости вылечат, он что буйным станет?

Соломон Пинес занимал своей телесностью отдельную жилплощадь, поэтому я спокойно узнал через справочную адрес и не стал его тревожить предварительным звонком. Но вначале попытался разобраться в записях, оставленных для меня Фимой. Чувствовал, значит, шельмец, что я рано или поздно с ним пересекусь. Однако ничего толкового я в заветной тетрадке не нашел. Тот же треп, что и в 1978 году, насчет того, как в мир как в горшок должна влиться порция света, которая достанется то ли совсем темным, то ли инстанциям посветлее. Плюс назывались точки, которые образуют канал для прохождения энергетического импульса. Все сплошь библейские и каббалистические названия. "Адам", "Ной-Потоп", "Авраам-Ур", "Лилит", "Авраам-Фараон", "Бушующее облако", "Собирание искр" и так далее. Все хорошо, только никаких привязок к месту и времени. Просто обозначение судьбоносных моментов.

Ахинея ахинеей, но тетрадку я в сортир унес не сразу, а сперва сфотографировал ее мозгами. То есть, специально не хотел, но она крепко мне в память въелась. Может, потому что Соломон Пинес мне назначил крепкое лечение.

Мы с ним встретились, когда я сидел на лестничном подоконнике в его доме.

– Опять подоконник, - сказал Пинес, с натугой переставляющий ноги со ступеньки на ступеньки. Да и борода у него как-то пожухла и усохла, словно ее долго жевали. А может на ней просто отразился ход времени.
– Вы одноклассник не то Фимы, не то Лизы.

– Фимы, - напомнил я.
– Как он?

– Прочно в клетке. Можно писать в комитет ООН по птичьим правам, но в результате, разве что побольше зернышек ему насыплют. Кстати, спасибо вам за ту вечеринку. Не за то, что хотели сигануть из окна, а потому что спровадили Сючица.

Пинес отпер дверь и я без особого спроса вошел следом.

– Не стало Сючица, КГБ отвязался от Лизы и она смогла спокойно упорхнуть. Сейчас она в Бостоне, что говорится, не бедствует.

– Ваш телефон дала мне соседка Фимы, - предупредил я возможный вопрос.

Мы уже добрались до гостиной.

– После развода тут некоторое запустение, - вздохнул Соломон и он был прав. Комната смахивала на мусорный бак, потому что была завалена книгами, бумагами, банками, склянками, рисунками, тарелками с остатками какой-то еды, бутылками пустыми и бутылками с чем-то на дне. Это напоминало логово психа, а не жилище нормального советского психиатра.

"Ненормальный" советский психиатр налил мне и себе, в посуду, которую он, видимо, недавно использовал для приема какого-то горького лекарства.

– Иных уже нет, а те далече, примем за здоровье Лизы, Фимы, тех, кого мы знаем и тех, кого мы надеюсь, никогда не узнаем.

После окропления внутренностей алкоголем я добавил.

– Мне тоже нужна психиатрическая помощь. Собственно поэтому я и появился.

– Всем нужна. А мне не нужна что ли?

– Я серьезно, Соломон Абрамович.

– И я серьезно. После того происшествия на окне мне было с вами все ясно.

– Но сейчас у меня другие закидоны. Вы практикующий врач?

– Я работаю не только в Скворцова, но и в Степанова. Как говорят у нас на Молдаванке, вы хочите песен, их есть у меня.

Для начала я рассказал доктору Пинесу о навязчивой роже-кляксе. Тот отреагировал вполне положительно, потому что у себя в больнице служил в отделении для буйных граждан, которым морды всякие не только советовали, но и приказывали грозными голосами. Даже корчили страшные гримасы. Однако Соломон поразительным образом считал, что указанные случаи не столь уж далеки от нормы.

– Исторически так сложилось, что психика человека, и господина, и товарища, склеена из очень разных словно соперничающих кусков. Древние египтяне - не дураки, кстати - делили душу на Ка, Ба и Ах. Каждый из этих кусков был орудием какого-нибудь из божеств. Древние греки были уверены, что именно олимпийские боги им нашептывают всякие страсти и собственно от человека, даже героя, мало что зависит. Первая монотеистическая религия иудаизм - а следом и другие, покончив с многобожием, как бы склеили душу. А заодно возложили на индивидуя, получившегося в результате такого склеивания, всю ответственность перед Всевышним. Естественно, что требования и установления Неба редко кем исполнялись, в грехах и вредных мыслях стали виноваты бесы, позднее шпионы и враги народа, а ответственность за все дела была возложена на начальство.

– Значит вы, Соломон Абрамович, не разделяете мнений древних египтян, греков и их продолжателей, что разные потусторонние силы держат нас в роли игрушек с дистанционным управлением?

– Да ну вас. Просто одни куски мозга перешли к нам от рептилий, другие от рыб, третьи от обезьян, вот они и спорят между собой.

Через три дня я снова навестил частного психиатра и вышел от него с новым американским средством в кармане, которое как было завезено в обычную больницу вместо номенклатурной "Свердловки", так сразу его расфуфырили и пустили налево да направо.

Однако ни имени этого нейролептика, ни собственно названия химического соединения, я не встретил в полной медицинской энциклопедии и фармакологических справочниках, которые нашел в Публичке. Что ж, средство-то новое и импортное, и седативное, и антипсихотическое, поэтому надо поскорее пустить внутрь организма.

Явившись тем вечером в гостиницу, я первым делом глянул в календарь, не случились ли сегодня у кого-нибудь именины, свадьбы, поминки и так далее, не звякнуть ли мне кому-нибудь. Я давно заметил, что вежливые звонки развивают благожелательность по отношению к моей персоне. Кроме того, я привык, что разговоры по телефону дают элегантную возможность сократить период общения с супругой. Давно уже самыми приятными в нашем браке являлись периоды необщения друг с другом.

Одно время Надежда чуть было не переселилась к своему подводнику, но тот, не справившись с проблемами головы, врезался на своих жигулях в какую-то твердь и повредил себе "корешок", после чего перестал радовать дам. Случилось это еще до того, как мы перебрались в Москву.

И в столице нашей родины, если точнее в соседнем доме, нашелся заменитель подводника - пенсионный офицер-пограничник, у которого вся квартира была заполнена Джульбарсами, верными Русланами и прочими отставными служебными псами. Моя супружница как раз завела пуделька и имела полное основание два раза в день уединяться с любимым человеком под лай немецких овчарок, пытающихся закусить ее собачонкой. Между прочим, из-за такого романа голос ее стал лающим. А однажды Надя преподнесла мне гонорею, видимо собачник не хранил ей полную верность. Болезнь я задушил таблетками, известными мне со студенческой скамьи, но с тех пор спальное место супружницы обязательно обходил стороной. Что же касается близнецов Константина и Матвея, то они во мне нуждались еще меньше, чем полярная станция. У них возникли подружки, тоже как правило близняшки, с которыми они закрывались в "детской" комнате и занимались там чем-то, вызывающим сильное хихиканье.

В Ленинграде у меня имелась одна знакомая "гейша", но обозрев календарик, я решил начать с Пети Киянова - вчерашняя дата как раз помечена крестиком как день его рождения.

– Здорово, Петр, желаю тебе сибирского здоровья, японского магнитофона, американского автомобиля...

Голос у бывшего сослуживца оказался словно у человека только что пережившего сильный понос. Причина страданий стала быстро известной майор Затуллин со своей проверкой.

– Глеб, этот хрен полез в материалы семьдесят седьмого, даже семьдесят шестого годов. Все трындел, кто и почему выпустил Иосифа Рейфмана и Елизавету Розенштейн за бугор, вместо того, чтобы устроить их на мордовские нары. Мол, Рейфман и Розенштейн, будучи инфекционистами-микробиологами, только и делали, что трудились на ЦРУ. Это, дескать, доподлинно известно. И вот такая нервотрепка на день рождения.