Чтение онлайн

Ут­ром 2 де­каб­ря Тур­ге­нев вновь ока­зал­ся в до­ме Пуш­ки­на. Вро­де бы ни­че­го осо­бен­но­го – друзь­ям бы­ло о чем по­го­во­рить и что об­су­дить. Вот толь­ко запись об этом со­бы­тии Тур­ге­нев сде­лал весь­ма лю­бо­пыт­ную:

У Пуш­ки­ной: с ним о древ­ней Рос­сии: «быть без мест»[197]...[198].

Не у Пуш­ки­на, а у Пуш­ки­ной!? Раз­го­вор о «древ­ней Рос­сии» шел как бы вто­рым пла­ном, в до­ве­сок к глав­ной це­ли ви­зи­та – раз­го­во­ру с На­таль­ей Ни­ко­ла­ев­ной. Ста­ло быть, «вра­нье Вя­зем­ско­го», или что-то с ним свя­зан­ное, име­ло пря­мое от­но­ше­ние к же­не по­эта и взвол­но­ва­ло Тур­ге­не­ва на­столь­ко, что ему за­хо­те­лось ус­лы­шать разъ­яс­не­ния от са­мой На­та­льи Ни­ко­ла­ев­ны. Но вряд ли она бы­ла от­кро­вен­на – тут не­об­хо­ди­мо осо­бен­ное на­строе­ние, да и рас­сказ тре­бу­ет вре­ме­ни и до­су­га. Ско­рее все­го она ог­ра­ни­чи­лась об­щим вы­ра­же­ни­ем, что-то вро­де: «Все в ру­ках Гос­по­да!», чем лишь оза­да­чи­ла Тур­ге­не­ва и по­гру­зи­ла в эле­ги­че­ское на­строе­ние, ко­то­рое пе­ре­да­лось его за­пис­кам:

Обе­дал у гр. Вел­гур­ско­го, с Жу­ков. По­сле обе­да у Крот­ко­ва, у кн. Вяз. на ми­ну­ту у Ка­рамз. там Даш­ко­ва, Ган­че­ро­ва и же­них ее. На ве­че­ре у гр. Пуш­ки­ной с До­на­ур. и Эми­ли­ей; ми­ла, но гру­ст­но и на нее смот­реть...[199].

«Гру­ст­но и на нее смот­реть» - это в срав­не­нии с На­таль­ей Ни­ко­ла­ев­ной! Тур­ге­нев до­бав­ля­ет к ней Му­си­ну-Пуш­ки­ну, по­сколь­ку, не­за­ви­си­мо от внеш­не­го сход­ст­ва или раз­ли­чия, од­но, без­ус­лов­но, урав­ни­ва­ло од­но­фа­ми­лиц - на обе­их гру­ст­но бы­ло смот­реть, обе они не­сли пе­чать ка­кой-то страш­ной тай­ны. Судь­ба рас­по­ря­ди­лась так, что Эми­лия Кар­лов­на умер­ла в 1846 го­ду, не дос­тиг­нув ро­ко­во­го для Пуш­ки­на три­дца­ти­се­ми­лет­не­го воз­рас­та.

У Ка­рам­зи­ных Тур­ге­нев мог по­бли­же рас­смот­реть но­вую па­ру - Дан­те­са и Ека­те­ри­ну Гон­ча­ро­ву. По­хо­же, они де­мон­ст­ри­ро­ва­ла свое един­ст­во - чуть поз­же на­блю­да­тель­ная С.Н.Ка­рам­зи­на на­пи­шет:

Дан­тес го­во­рит о ней и об­ра­ща­ет­ся к ней с чув­ст­вом не­со­мнен­но­го удов­ле­тво­ре­ния[200].

Впро­чем, друг по­эта не от­ме­тил в по­ве­де­нии мо­ло­до­же­нов ни­че­го осо­бен­но­го. Это был по­след­ний вы­ход Дан­те­са на лю­ди в этом го­ду. За­тем он за­бо­лел, и ни­ка­ким «уха­жи­ва­ни­ем» уже не мог до­ку­чать На­таль­ей Ни­ко­ла­ев­не.

3 де­каб­ря Ека­те­ри­на Гон­ча­ро­ва на­пи­са­ла стар­ше­му бра­ту Дмит­рию о сво­их пред­сва­деб­ных хло­по­тах и на­пом­ни­ла ему о день­гах, ко­то­рые долж­на бы­ла вер­нуть Ива­ну. Она при­гла­ша­ла брать­ев прие­хать на свадь­бу 8 ян­ва­ря. Ей бы­ло очень важ­но, что­бы в этот день со­бра­лась вся ее се­мья.

Вдох­нов­лен­ная вче­раш­ним вы­хо­дом в свет, она мыс­лен­но то­ро­пи­ла со­бы­тия, бо­ясь по­ве­рить в их бла­го­по­луч­ный ис­ход.

По­ка все идет хо­ро­шо, толь­ко при­зна­юсь, что я жду кон­ца все­го это­го со смер­тель­ным не­тер­пе­ни­ем, мне ос­та­ет­ся еще 4 не­де­ли и 4 дня. Я не знаю ни­че­го бо­лее скуч­но­го, чем по­ло­же­ние не­вес­ты, и по­том все хло­по­ты о при­да­ном вещь от­вра­ти­тель­ная[201].

И на­до ду­мать, ее тре­во­жи­ли не толь­ко из­мен­чи­вость судь­бы и чув­ст­ва мо­ло­до­го ка­ва­лер­гар­да, но и уг­ро­жаю­щее, мрач­но­ва­тое по­ве­де­ние Пуш­ки­на и пе­ре­су­ды в об­ще­ст­ве, ста­вя­щие ее лю­бовь и бу­ду­щее под со­мне­ние.

В это вре­мя, от­ве­чая на пись­мо се­ст­ры, А.Н. Ка­рам­зин пи­шет из Ба­ден-Ба­де­на до­мой:

Что до гнус­но­го пам­фле­та, на­прав­лен­но­го про­тив Пуш­ки­на, то он вы­звал во мне не­го­до­ва­ние и от­вра­ще­ние. Не по­ни­маю, как мог най­тись под­лец, дос­та­точ­но злой, что­бы об­лить гря­зью пре­крас­ную и доб­ро­де­тель­ную жен­щи­ну с це­лью ос­кор­бить му­жа под по­зор­ным по­кры­ва­лом ано­ни­ма: по­ще­чи­на, дан­ная ру­кой па­ла­ча — вот че­го он, по-мо­ему, за­слу­жи­ва­ет. — Ме­ня за­ра­нее при­во­дит в не­го­до­ва­ние то, что ес­ли ко­гда-ли­бо этот не­го­дяй от­кро­ет­ся, снис­хо­ди­тель­ное пе­тер­бург­ское об­ще­ст­во бу­дет все­це­ло его со­уча­ст­ни­ком, не вы­бро­сив мер­зав­ца из сво­ей сре­ды. Я же сам с вос­тор­гом вы­ра­зил бы ему мое мне­ние о нем[202].

Скла­ды­ва­ет­ся впе­чат­ле­ние, что Ка­рам­зин знал о ком идет речь. Мыс­лен­но он ста­вит ано­ним­щи­ка на эша­фот. Ви­дит, как па­лач пе­ред каз­нью бьет его по ли­цу, но это­го ма­ло и мо­ло­дой че­ло­век сам го­тов за­нять ме­сто эк­зе­ку­то­ра. Ко­неч­но, он фан­та­зи­ру­ет. Бла­го­род­ный па­фос его ре­чи не скры­ва­ет бес­си­лие ума, тро­ну­то­го обыч­ным ис­пу­гом. Он ни­че­го не зна­ет, а по­то­му ни­чем не стес­нен. Но в од­ном его во­об­ра­же­ние не сво­бод­но. Вос­пи­тан­ный све­том, он по­ни­ма­ет, что по тем же за­ко­нам, по ка­ким по­ще­чи­на от ру­ки па­ла­ча счи­та­ет­ся ху­же смер­ти, ис­то­рия с ано­ним­кой не вос­при­ни­ма­ет­ся чем-то зна­чи­тель­ным. Ос­корб­ле­ние долж­но быть лич­ным или ни­ка­ким. Важ­на са­ма ин­три­га, по­ступ­ки, а от­сю­да и пра­во ос­корб­лять или быть ос­корб­лен­ным, тре­бо­вать удов­ле­тво­ре­ния. Вот что за­ни­ма­ло об­ще­ст­во. У пре­сло­ву­то­го «жуж­жа­нья кле­ве­ты» был оп­ре­де­лен­ный смысл - так на­зы­вае­мые, «сплет­ни­цы» и «сплет­ни­ки» сле­ди­ли за со­блю­де­ни­ем обычаев, «ос­вя­щен­ных вре­ме­нем и привычкою»[203]. Прав­да, раз­бав­лен­ное «но­вой ари­сто­кра­ти­ей», вы­шед­шей из раз­но­чин­цев, об­ще­ст­во по­сте­пен­но мель­ча­ло, те­ряя пред­став­ле­ние о чес­ти и дос­то­ин­ст­ве, под­ме­няя их карь­ер­ным ин­те­ре­сом, и все меньше обращало внимание на традиции.

Ме­ж­ду тем, се­ст­ра по­эта - Оль­га Сер­ге­ев­на Пав­ли­ще­ва – пи­са­ла от­цу из Вар­ша­вы в Мо­ск­ву:

Что же до Алек­сан­д­ра, он ни­че­го не пи­шет нам, не от­ве­тил на край­не важ­ное пись­мо му­жа, тре­бо­вав­шее без­от­ла­га­тель­но­го от­ве­та[204].

В этом пись­ме, на­пи­сан­ном ро­ко­вым днем 4 но­яб­ря 1836 го­да, речь шла о фа­миль­ном на­след­ст­ве Пуш­ки­ных. Ми­хай­лов­ское - ме­сто ссыл­ки и ду­хов­но­го об­нов­ле­ния по­эта в по­во­рот­ном 1824 го­ду - ста­ло од­ним из не­за­мет­ных, но очень важ­ных уча­ст­ни­ков ду­эль­ной ис­то­рии. Ку­п­лен­ная под мо­ги­лу зем­ля в Свя­то­гор­ском мо­на­сты­ре го­во­рит о мно­гом. Де­ло не в том, что по­эт пред­чув­ст­во­вал при­бли­же­ние смер­ти. Главное, что он хо­тел встре­тить ее здесь - в Ми­хай­лов­ском. И не так ско­ро, как это ему приписывают. Он со­би­рал­ся жить. Дав­но за­ме­че­но, что о сво­ем за­хо­ро­не­нии пе­кут­ся, как пра­ви­ло, долго­жи­те­ли. Лю­дям не­со­глас­ным с жиз­нью про­тив­на са­ма мысль об ос­тав­лен­ном ими зем­ном сле­де. Они го­то­вы сги­нуть в лю­бом мес­те, толь­ко бы их ос­та­ви­ли в по­кое. Но Пуш­кин го­то­вил­ся жить дол­го, по край­ней ме­ре, лет семь­де­сят – так ему на­про­ро­чи­ла Кирн­гоф,

ес­ли на 37-м го­ду воз­рас­та не слу­чит­ся с ним ка­кой бе­ды от бе­лой ло­ша­ди, или бе­лой го­ло­вы, или бе­ло­го че­ло­ве­ка[205].

В. П. Бур­на­шов, в пер­вых чис­лах де­каб­ря, ско­рее все­го 4-го, встре­тив­ший по­эта у Н.И.Гре­ча, вспо­ми­нал, что

Пуш­кин, как за­ме­ти­ли мно­гие, был не в сво­ей та­рел­ке, на его впе­чат­ли­тель­ном ли­це от­ра­жа­лась мрач­ная за­дум­чи­вость. Про­быв у Гре­ча с пол­ча­са, Пуш­кин уда­лил­ся. Греч сам про­во­дил его в при­хо­жую, где ла­кей… по­дал ему мед­ве­жью шу­бу и на но­ги на­дел ме­хо­вые са­по­ги. „Все слов­но бьет ли­хо­рад­ка, — го­во­рил он за­ку­ты­ва­ясь.
– ...Не­здо­ро­вит­ся что-то в на­шем мед­вежь­ем кли­ма­те. На­до на юг, на юг!».[206]

Вот сви­де­тель­ст­во удоб­ное во всех от­но­ше­ни­ях: оно пред­став­ля­ет по­эта боль­ным, рас­те­рян­ным, мя­ту­щим­ся, по­лу­раз­ва­лив­шим­ся ма­те­риа­лом, из ко­то­ро­го мож­но ле­пить «сво­его» Пуш­ки­на. Скла­ды­ва­ет­ся впе­чат­ле­ние, что по­эту все рав­но бы­ло ку­да бе­жать: на юг, в Ми­хай­лов­ское, в Бол­ди­но, на край све­та или ... на тот свет – как буд­то в не­ком мис­ти­че­ском по­лу­об­мо­ро­ке он соз­на­тель­но дви­гал­ся к соб­ст­вен­ной ги­бе­ли. Но ес­ли по­смот­реть на то­же со­бы­тие гла­за­ми дру­го­го по­се­ти­те­ля Гре­ча, ме­нее экс­пан­сив­но­го и впе­чат­ли­тель­но­го - П.И.Юр­ке­ви­ча - то по­ве­де­ние по­эта в це­лом не по­ка­жет­ся из ря­да вон выходящим:

Схо­ди­лись обык­но­вен­но ве­че­ром по чет­вер­гам. Тут бы­ли все «зна­ме­ни­то­сти» и «из­вест­нос­ти», как пе­тер­бург­ские, так и за­ез­жие. Пи­ли чай, тол­ко­ва­ли обо всем на раз­ных язы­ках, ку­ри­ли пре­иму­ще­ст­вен­но труб­ки... В чис­ле по­се­ти­те­лей этой ли­те­ра­тур­ной бир­жи… по­яв­лял­ся из­ред­ка и по­эт Пуш­кин. Он вел се­бя очень сдер­жан­но, ред­ко при­ни­мал уча­стие в раз­го­во­рах, боль­ше мол­чал и ра­но ухо­дил, не про­стив­шись.[207]

В тот день, 4 де­каб­ря, он спе­шил на ве­чер в Ми­хай­лов­ский дво­рец, где в тес­ном дру­же­ском кру­гу ве­ли­кой кня­ги­ни Еле­ны Пав­лов­ны об­су­ж­да­ли его сти­хо­тво­ре­ние «Пол­ко­во­дец», вы­звав­шее спо­ры в пе­тер­бург­ских са­ло­нах. В знак при­зна­тель­но­сти за бла­го­рас­по­ло­же­ние он ос­та­вил ей свой ав­то­граф. В ка­мер-фурь­ер­ском жур­на­ле бы­ло за­пи­са­но:

по ве­че­ру бы­ло со­б­ра­ние не­боль­шое: принц Оль­ден­бург­ский, Жу­ков­ский, ба­рон Крид­нер <cекретарь рус­ско­го по­соль­ст­ва в Мюн­хе­не>, со­чи­ни­тель Пуш­кин...[208].

Вме­сте с тем, свет­ские обя­зан­но­сти и не­при­ят­ное раз­ви­тие ду­эль­ной ис­то­рии, не от­вле­ка­ли Пуш­ки­на от глав­но­го - в эти дни он ак­тив­но за­ни­мал­ся творче­ской и из­да­тель­ской дея­тель­но­стью: го­то­вил ма­те­риа­лы для «Со­вре­мен­ни­ка» (пе­ре­чень «Но­вые кни­ги, вы­шед­шие с ок­тяб­ря ме­ся­ца 1836 го­да», ан­но­та­цию к ме­муа­рам Н.А.Ду­ро­вой «Ка­ва­ле­рист-де­ви­ца. Про­ис­ше­ст­вие в России»), ув­ле­чен­но изу­чал «Сло­во о пол­ку Иго­ре­ве». Раз­мыш­ляя над его «тем­ны­ми» мес­та­ми, чи­тал дру­гие па­мят­ни­ки древ­не­рус­ской пись­мен­но­сти (во мно­гих кни­гах его биб­лио­те­ки со­хра­ни­лись за­клад­ки и по­ме­ты, от­но­ся­щие­ся к это­му тру­ду).