Последняя мистификация Пушкина
Шрифт:
Тут не было ничего странного. В начале тридцатых годов, когда молодая чета Пушкиных переселилась из Москвы в Петербург, их часто видели на даче у Строгановых. Уезжая за границу в апреле 1834 года, именно, граф передал поэту тот самый листок из «Франкфуртского журнала», где говорилось об обласканном властью поэте. Вернулся Строганов из-за границы перед самым началом дуэльной истории, а потому не успел обнаружить свое двуличие, в полной мере проступившее после смерти поэта.
О древней и новой России
Впрочем, о какой потере лица можно говорить в родственно-дружеском окружении? Взять хотя бы Екатерину Андреевну Карамзину - на что обиделась вдова историка? Тургенев хвалил «Записку о древней и новой России...», запрещенную цензурой к печатанью в пушкинском «Современнике», находя в ней объяснение многих российских бед, а Карамзину просто раздражали вспоминания о весьма спорной, а по новым временам и опасной, работе мужа. Между тем, публикация этой записки могла спасти Пушкина, особенно в части, касавшейся характеристики правления Петра I! Там содержались идеи крайне необходимые поэту:
Явился Петр... Потомство воздало усердную хвалу сему бессмертному государю и личным его достоинствам и славным подвигам. … Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного?.. И, славя славное в сем монархе, оставим ли без замечания вредную сторону его блестящего царствования?[217]
Давно стало хорошим тоном говорить о противоречивом отношении Пушкина к фигуре Петра, как о недостатке его исторического образования. Между тем, Пушкин сознательно присоединялся к карамзинским парадоксам, которые в юности казались ему свидетельством не слишком последовательного ума историка:
И, бабушка, затеяла пустое! Докончи нам «Илью-богатыря[218].
Что делать, мысль семейная всегда противоречива?! Как может мать отнестись к сыну-предателю, или отец к сыну-врагу, или брат к ополчившемуся брату? Неужто скажет – в тебе нет ничего моего! А если скажет – неужто не почувствует, что режет по живому, по собственной плоти?! Пушкин, не стесняясь, называл Петра разрушителем, но не отторгал его, не предавался той же сладостной, разрушительной силе, которая овладела самодержцем. Поэт вслед за Карамзиным утверждал устами летописца Пимена:
О страшное, невиданное горе!
Прогневали мы бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
Мы нарекли»[219],
и разделял пафос историка:
Умолчим о пороках личных; но сия страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия. Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости.…Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце[220].
В пушкинском прозаическом отрывке «Гости съезжались на дачу», написанном предположительно в 1830 году, русский, объясняя испанцу неловкое поведение русской аристократии, указывал, прежде всего, на наследие «птенцов гнезда Петрова»:
очарование древностью, благодарность к прошедшему и уважение к нравственным достоинствам для нас не существует. Карамзин недавно рассказал нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались - Мы гордимся не славою предков, но чином какого-нибудь дяди, или балами двоюродной сестры. Заметьте, что неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности[221].
В набросках статьи о русской литературе поэт подтвердил ту же мысль:
Уважение к минувшему - вот черта, отличающая образованность от дикости[222].
Петр первым продемонстрировал неуважение к прошлому и расслабил нравственное могущество государства. Это хорошо понимали и враги России. В «Истории Петра» Пушкин приводил пример убийственного аргумента, которым пользовался крымский хан, подбивая турецкого султана к войне с россиянами:
Он писал к султану, что Петр, ниспровергая древние обычаи и самую веру своего народа, учреждает всё на немецкий образец…, что, ежели султан не закончит мира, то сей опасный нововводитель непременно погибнет от своих подданных[223].
Россия не погибла, не разделилась в междоусобице, благодаря тому, что реформы Петра, по мнению Карамзина, затронули лишь высшие слои общества, оставив до поры нетронутыми нравственные силы нижних сословий:
Петр ограничил свое преобразование дворянством. Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях, — со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний[224].
Эта мысль особенно волновала Пушкина в последние годы жизни. Что бы он ни писал в эти годы, включая «Повести Белкина», «Дубровского», «Медный всадник» и «Капитанскую дочку», так или иначе было связано с осмыслением последствий трагического переворота, расслабившего дух и опору русского дворянства:
что такое знатное дворянство? И как его считать? По числу ли дворов, или по рангам. Разрушитель ответствовал: «Знатное дворянство по годности считать»»[225] (подчеркнуто Пушкиным – А.Л.).
Годности для чего или для кого? Для самовластья пусть даже и деятельного?! Сам же поэт был твердо убежден, что дворянство - «потомственное сословие народа высшее», награжденное народом «большими преимуществами касательно собственности и частной свободы» с «целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей»[226] - как раз и должно быть независимо от власти:
Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом[227].
О том же писал в своей «Записке» и Карамзин:
не следует, чтобы государь, единственный источник власти, имел причины унижать дворянство, столь же древнее, как и Россия… Надлежало бы не дворянству быть по чинам, но чинам по дворянству, т.е. для приобретения некоторых чинов надлежало бы необходимо требовать благородства, чего у нас со времен Петра Великого не соблюдается[228].