Чтение онлайн

Пись­мо Пуш­ки­на вы­гля­дит бла­го­ст­ным, бес­спор­ным, ус­по­каи­ваю­щим: в нем мно­го свет­лых то­нов, его лю­бят ци­ти­ро­вать. Но это все лишь на по­верх­но­сти. На са­мом де­ле Пуш­кин со­би­рал­ся вес­ти с Чаа­дае­вым ку­да бо­лее же­ст­кий и нерв­ный раз­го­вор. В чер­но­ви­ке он пи­сал всю прав­ду, со­звуч­ную ка­рам­зин­ской За­пис­ке:

Петр Ве­ли­кий ук­ро­тил дво­рян­ст­во, опуб­ли­ко­вав Та­бель о ран­гах, ду­хо­вен­ст­во – от­ме­нив пат­ри­ар­ше­ст­во (NB На­по­ле­он ска­зал Алек­сан­д­ру: Вы са­ми у се­бя поп; это со­всем не так глу­по). Но од­но де­ло про­из­ве­сти ре­во­лю­цию, дру­гое де­ло это за­кре­пить ее ре­зуль­та­ты. До Ека­те­ри­ны II про­дол­жа­ли у нас ре­во­лю­цию Пет­ра, вме­сто то­го, что­бы ее уп­ро­чить. Ека­те­ри­на II еще боя­лась ари­сто­кра­тии; Алек­сандр сам был яко­бин­цем. Вот уже 140 лет как ... сме­та­ет дво­рян­ст­во; и ны­неш­ний им­пе­ра­тор пер­вый воз­двиг пло­ти­ну (очень сла­бую еще) про­тив на­вод­не­ния де­мо­кра­ти­ей, худ­шей, чем в Аме­ри­ке (чи­та­ли ли вы То­к­ви­ля? Я еще под го­ря­чим впе­чат­ле­ни­ем от его кни­ги и со­всем на­пу­ган ею)[253].

С Пуш­ки­ным так час­то про­ис­хо­ди­ло: на­чи­нал с од­но­го, а за­кан­чи­вал дру­гим. Воз­мож­но, не хо­тел по­вто­рять­ся. В на­ча­ле мая по­эт был в Мо­ск­ве и много го­во­рил с Чаа­дае­вым о сво­их ис­то­ри­че­ских за­ня­ти­ях. По­сле это­го раз­го­во­ра фи­ло­соф на­пи­сал Тур­ге­не­ву в Па­риж:

У нас здесь Пуш­кин. Он очень за­нят сво­им Пет­ром Ве­ли­ким. Его кни­га при­дет­ся как раз кста­ти, ко­гда бу­дет раз­ру­ше­но все де­ло Пет­ра Ве­ли­ко­го: она явит­ся над­гроб­ным сло­вом ему[254].

Чаа­да­ев знал, на ка­ком ос­но­ва­нии Пуш­кин го­то­вит Пет­ру «над­гроб­ное сло­во». По­эт не стал по­вто­рять­ся и пе­ре­пи­сал пись­мо в при­ми­ри­тель­ном то­не, лишь в об­щих чер­тах под­твер­ждая свою по­зи­цию и как бы при­сое­ди­ня­ясь к фа­та­ли­сти­че­ской мыс­ли Ка­рам­зи­на, что

ве­ли­кий муж са­мы­ми ошиб­ка­ми до­ка­зы­ва­ет свое ве­ли­чие: их труд­но или не­воз­мож­но из­гла­дить – как хо­ро­шее, так и ху­дое де­ла­ет он на­ве­ки. Силь­ною ру­кою да­но но­вое дви­же­ние Рос­сии; мы уже не воз­вра­тим­ся к ста­ри­не![255].

На обо­ро­те чер­но­во­го лис­та он на­пи­сал: «во­рон во­ро­ну глаз не вы­клю­нет; а хоть и вы­клю­нет, да не вы­та­щит». Но то, что осо­бен­но его вол­но­ва­ло, что со­став­ля­ло его боль и гро­зи­ло серь­ез­ны­ми не­при­ят­но­стя­ми, он пе­ре­нес в бе­ло­вик поч­ти без из­ме­не­ния:

Ва­ша бро­шю­ра про­из­ве­ла, ка­жет­ся, боль­шую сен­са­цию. Я не го­во­рю о ней в об­ще­ст­ве, в ко­то­ром на­хо­жусь. Что на­до бы­ло ска­зать и что вы ска­за­ли, это то, что на­ше со­вре­мен­ное об­ще­ст­во столь же пре­зрен­но, сколь глу­по; что это от­сут­ст­вие об­ще­ст­вен­но­го мне­ния, это рав­но­ду­шие ко все­му, что яв­ля­ет­ся дол­гом, спра­вед­ли­во­стью, пра­вом и ис­ти­ной, ко все­му, что не яв­ля­ет­ся не­об­хо­ди­мо­стью. Это ци­нич­ное пре­зре­ние к мыс­ли и к дос­то­ин­ст­ву че­ло­ве­ка[256].

Де­ла се­мей­ные не так силь­но рас­страи­ва­ли по­эта, как гряз­ная воз­ня, ко­то­рая раз­вер­ну­лась во­круг его име­ни в ли­те­ра­тур­ном со­об­ще­ст­ве. Прой­дет чуть боль­ше не­де­ли, и 19 де­каб­ря Пуш­кин про­чи­та­ет бул­га­рин­ский от­вет мо­с­ков­ским жур­на­лам, в ко­то­ром из­вест­ный про­тив­ник по­эта хва­ст­ли­во про­воз­гла­сит, что его дав­нее пред­ска­за­ние о па­де­нии зна­ме­ни­то­го Пуш­ки­на, на­ко­нец, пол­но­стью сбы­лось.

Кто он, Бул­га­рин – та­лант­ли­вый ли­те­ра­тур­ных по­ден­щик, со­труд­ник Третье­го от­де­ле­ния, не­сча­ст­ный суп­руг, при­тес­няе­мый нем­кой-же­ной?[257] Пре­ж­де все­го он - ру­пор, на­брав­ше­го си­лу раз­но­чин­но­го дво­рян­ст­ва, вы­тес­няв­ше­го из об­ще­ст­вен­ной жиз­ни пред­ста­ви­те­лей древ­них ро­дов, яр­чай­ший пред­ста­ви­тель за­щит­ни­ков но­во­го по­ряд­ка ве­щей, о ко­то­рых по­эт пи­сал еще в на­ча­ле сво­их ис­то­ри­че­ских за­ня­тий в «Опы­те от­ра­же­ния не­ко­то­рых не­ли­те­ра­тур­ных об­ви­не­ний»:

И на ко­го жур­на­ли­сты на­ши на­па­да­ют? ведь не на но­вое дво­рян­ст­во, по­лу­чив­шее свое на­ча­ло при Пет­ре I и им­пе­ра­то­рах и по боль­шей час­ти со­став­ляю­щее на­шу знать, истин­ную, бо­га­тую и мо­гу­ще­ст­вен­ную ари­сто­кра­тию - pas si bete.(они не так глу­пы (фр.)- А.Л.). На­ши жур­на­ли­сты пе­ред этим дво­рян­ст­вом веж­ли­вы до край­но­сти. Они на­па­да­ют имен­но на ста­рин­ное дво­рян­ст­во, кое ны­не, по при­чи­не раз­дроб­лен­ных име­ний, состав­ля­ет у нас род сред­не­го со­стоя­ния, со­стоя­ния поч­тен­но­го, тру­до­лю­би­во­го и про­све­щен­но­го, со­стоя­ния, кое­му при­над­ле­жит и боль­шая часть на­ших ли­те­ра­то­ров[258].

При­чис­ляя рус­ских пи­са­те­лей, имею­щих глу­бо­кие дво­рян­ские кор­ни, к треть­ему со­сло­вию, Пуш­кин, без­ус­лов­но, имел в ви­ду и се­бя. Но это бы­ло горь­кое при­зна­ние. Ко­гда Бул­га­рин по­пы­тал­ся серь­ез­но ос­по­рить ро­до­вой ари­сто­кра­тизм по­эта, опуб­ли­ко­вав в сво­ей га­зе­те ува­ров­ский па­ск­виль, буд­то пре­док Пуш­ки­на Ган­ни­бал «был ку­п­лен шки­пе­ром за бу­тыл­ку ро­му», по­эт раз­ра­зил­ся ед­ким сти­хо­твор­ным пам­фле­том, из­вест­ным как «Моя родословная»:

По­нят­на мне вре­мен пре­врат­ность,

Не пре­ко­слов­лю, пра­во, ей:

У нас но­ва ро­ж­день­ем знат­ность,

И чем но­вее, тем знат­ней.

Ро­дов дрях­лею­щих об­ло­мок

(И по не­сча­стью не один),

Бо­яр ста­рин­ных я по­то­мок;

Я, брат­цы, мел­кий ме­ща­нин.

Не тор­го­вал мой дед бли­на­ми,

Не вак­сил цар­ских са­по­гов,

Не пел с при­двор­ны­ми дьяч­ка­ми,

В кня­зья не пры­гал из хох­лов,

И не был бег­лым он сол­да­том

Ав­ст­рий­ских пуд­ре­ных дру­жин;

Так мне ли быть ари­сто­кра­том?

Я, сла­ва бо­гу, ме­ща­нин…[259].

Сти­хо­тво­ре­ние ста­ло хо­дить в спи­сках, бу­до­ра­жа об­ще­ст­вен­ное мне­ние. Вме­шав­шись в раз­го­рав­ший­ся кон­фликт, царь фор­маль­но при­нял сто­ро­ну Пуш­ки­на. «Столь низ­кие и под­лые ос­корб­ле­ния, как те, ко­то­ры­ми его уго­сти­ли, бес­чес­тят то­го, кто их про­из­но­сит, а не то­го, к ко­му они об­ра­ще­ны» - заклю­чил Ни­ко­лай на по­лях пись­ма Пуш­ки­на к Бен­кен­дор­фу[260]. И тут же ого­во­рил­ся, вы­ра­жая яв­ное не­до­ве­рие к по­эту: «Для чес­ти его пе­ра и осо­бен­но его ума бу­дет луч­ше, ес­ли он не бу­дет рас­про­стра­нять их». И «Пе­ро Бул­га­ри­на, - по вы­ра­же­нию Бен­кен­дор­фа, - все­гда пре­дан­ное вла­сти»[261], не вы­чис­тил, не занял чис­то­пи­са­нием.

Пуш­ки­ну при­шлось за­щи­щать­ся са­мо­му. Он за­ста­вил Бул­га­ри­на пре­кра­тить «гру­би­ан­скую по­ле­ми­ку», опуб­ли­ко­вав в «Те­ле­ско­пе» за 1831 год план «ис­то­ри­ко-нрав­ст­вен­но-са­ти­ри­че­ско­го ро­ма­на XIX ве­ка» под на­зва­ни­ем «На­стоя­щий Вы­жи­гин», па­ро­ди­руя са­мое из­вест­ное бул­га­рин­ское про­из­ве­де­ние «Иван Вы­жи­гин». На­зва­ния глав со­от­вет­ст­во­ва­ли ре­аль­ным со­бы­ти­ям из жиз­ни са­мо­го Бул­га­ри­на:

«Гла­ва I. Ро­ж­де­ние Вы­жи­ги­на в куд­лаш­ки­ной ка­ну­ре. Вос­пи­та­ние ра­ди Хри­ста. Гла­ва II. Пер­вый па­ск­виль Вы­жи­ги­на… Гла­ва VI. Мо­с­ков­ский по­жар. Вы­жи­гин гра­бит Мо­ск­ву. Гла­ва VII. Вы­жи­гин пе­ре­бе­га­ет. Гла­ва VIII. Вы­жи­гин без кус­ка хле­ба. Вы­жи­гин ябед­ник. Вы­жи­гин тор­гаш. …Гла­ва XI. Ве­се­лая ком­па­ния. Курь­ез­ный ку­плет и пись­мо-ано­ним к знат­ной осо­бе…. Гла­ва XV. Се­мей­ст­вен­ные не­при­ят­но­сти. Вы­жи­гин ищет уте­ше­ния в бе­се­де муз и пи­шет па­ск­ви­ли и до­но­сы. Гла­ва XVI. Ви­док или мас­ку до­лой! Гла­ва XVII. Вы­жи­гин рас­каи­ва­ет­ся и де­ла­ет­ся по­ря­доч­ным че­ло­ве­ком. Гла­ва XVIII и по­след­няя. Мышь в сы­ре»[262].

В кон­це ста­тьи го­во­ри­лось, что ро­ман «по­сту­пит в пе­чать или ос­та­нет­ся в ру­ко­пи­си, смот­ря по об­стоя­тель­ст­вам». Бул­га­рин не стал ис­ку­шать судь­бу и ос­та­вил пуш­кин­ский вы­пад без от­ве­та. В те­че­ние не­сколь­ких лет он воз­дер­жи­вал­ся от га­зет­ной бра­ни в ад­рес по­эта, но в на­ча­ле 1837 го­да вновь по­дал го­лос, и это бы­ло серь­ез­ным зна­ком для Пуш­ки­на.

Как ни при­скорб­но го­во­рить, но Бул­га­рин лишь оз­ву­чил мне­ние ук­ре­пив­шее­ся в об­ще­ст­ве. То, что Пуш­кин ра­бо­тал над «Ис­то­ри­ей Пет­ра» пом­ни­ли не­мно­гие - но­вость эта с 1831 го­да уже по­те­ря­ла ост­ро­ту. А тот, кто ин­те­ре­со­вал­ся ею, за ред­ким ис­клю­че­ни­ем, не ве­рил, что по­эт спра­вит­ся с не­подъ­ем­ным гру­зом. За не­сколь­ко лет ра­бо­ты Пуш­кин ни­как не обо­зна­чил свои достиже­ния. Да­же Ка­рам­зин не то­мил пуб­ли­ку, вы­пус­кая свою «Ис­то­рию» отдель­ны­ми то­ма­ми! И пуш­кин­ская «Ис­то­рия Пу­га­че­ва» ско­рее на­по­ми­на­ла скуч­ный очерк, чем серь­ез­ное ис­то­ри­че­ское ис­сле­до­ва­ние. Во вся­ком слу­чае, так ее вос­при­нял но­вый чи­та­тель-раз­но­чи­нец, ищу­щий во всем оп­рав­да­ние сво­ему ра­цио­на­лиз­му и пло­хо по­ни­мав­ший уро­ки пуш­кин­ско­го бла­го­во­ле­ния.