Чтение онлайн

— Так! — начал старик. — Кто говорил об Иннах?

— Я, сэр, — сказал мистер Пиквик, — я заметил, до чего своеобразны эти старинные строения.

— Вы? — презрительно произнес старик. — Что вы можете знать о тех временах, когда молодые люди запирались в этих уединенных комнатах и читали, читали, час за часом, ночь за ночью, пока их разум не изнемогал под бременем их полночных трудов; пока их духовные силы не иссякали; пока утренний свет не переставал давать им бодрость и здоровье; пока они не погибали от неестественной для юных лет одержимости сухими старинными фолиантами? А взять более позднюю эпоху! Что можете вы знать о подтачивающих как червь чахотках и уносящих в могилу нервных горячках, — этих впечатляющих результатах «наслаждения жизнью», — которым подвержены обитатели этих самых комнат? Представляете ли вы, сколько несчастных, моливших о милосердии, вышли из адвокатских контор сокрушенными и обрели успокоение в Темзе или пристанище в тюрьме? Дома эти — не обыкновенные дома. В их старых, обитых панелями стенах нет доски, которая, обладай она памятью и даром речи, не могла бы рассказать какую-нибудь полную ужасов историю — романтика жизни, сэр, романтика жизни.

Эта неожиданная тирада старика была настолько странной, что мистер Пиквик не нашелся, что ответить. Между тем старик продолжал, несколько умерив пыл:

— Взгляните на них под иным, наименее романтическим углом зрения. Какие это превосходные места для медленных пыток! Представьте себе бедняка, который утратил все, вогнал себя в нищету и обобрал друзей, чтобы овладеть профессией, не дающей ему даже куска хлеба. Ожидание, мечты, разочарования, страх, бедность, крушение всех надежд — и вот уже перед нами самоубийца или горький пьяница. Не прав я в этом? — И старик потер руки и блеснул глазами, словно радуясь, что ему удалось по-новому осветить свою излюбленную тему.

— Толкуют о германских университетах, — не унимался он. — Какой вздор! У нас достаточно романтики — не более как в полумиле отсюда, только никому это не приходит в голову.

— Действительно, — сказал мистер Пиквик, улыбаясь, — и мне не приходило.

— Безусловно, — воскликнул маленький старик, — конечно! Один мой друг, бывало, меня спрашивал: «А что такого особенного в этих Иннах?» — «Жутковатое местечко», — отвечал я. «Нисколько», — возражал он. «Глухое», — говорил я. «Ничуть», — возражал он. Однажды утром, когда он подошел к двери, чтобы выйти на улицу, его хватил апоплексический удар. Падая, бедняга угодил головой в собственный ящик для писем и так провисел восемнадцать месяцев. Все думали, что он уехал из Лондона.

— А как же его нашли наконец? — полюбопытствовал мистер Пиквик.

— Поскольку он целых два года не платил за квартиру, решено было взломать замок. Когда это удалось сделать, из-за двери вывалился пыльный скелет в синем фраке, черных коротких штанах и шелковых чулках! Своеобразно, не правда ли?

Старик склонил набок голову и с неописуемым удовольствием потирал руки.

— Я знаю еще случай, — продолжал он, несколько успокоившись. — Это произошло в Клиффорде-Инне. Жилец верхнего этажа, человек с дурной репутацией, заперся у себя в спальне в стенном шкафу и принял мышьяк. Управляющий вообразил, что он сбежал, открыл дверь и прилепил объявление. Нашелся другой жилец, снял комнаты, меблировал и поселился в них. Не мог только почему-то спать: все ему что-то мешало. «Странно!» — думал он. Однажды, спустя некоторое время, его взгляд случайно упал на стенной шкаф, который все время оставался запертым. Он схватил кочергу и несколькими ударами вскрыл дверь, и вот перед ним стоит в углу, вытянувшись во весь рост, прежний жилец, с крепко зажатой в руке склянкой, и его лицо... ну, ладно!..

Замолчав, старик с мрачным удовлетворением обвел глазами свою озадаченную аудиторию.

— Какие невероятные вещи вы рассказываете, сэр! — проговорил мистер Пиквик, всматриваясь в лицо старика.

— Невероятные? — повторил тот. — Нисколько. Вы считаете их невероятными, потому что ничего об этом не знаете. Это — вещи занятные, но весьма обыкновенные.

— Занятные! — невольно воскликнул мистер Пиквик.

— Да, занятные, а разве нет? — спросил старик с дьявольской усмешкой и, не дожидаясь возражений, обратился к Лоутену: — Если эти истории кажутся им выдуманными, то, пожалуй, они скажут, что и история про эксцентрического клиента — тоже выдумка, хотя я сам служил у его поверенного.

— Сэр, — обратился к старику мистер Пиквик, — нам очень хотелось бы, чтобы вы ее рассказали!

— Да, да, расскажите! — поддержал Лоутен. — Никто ее здесь не знает, кроме меня, а я ее наполовину забыл.

Старик оглядел всех присутствующих и зловеще осклабился. Затем он потер рукою подбородок, уставил глаза в потолок, как будто собираясь с мыслями, и начал:

На Хай-стрит в Боро, близ церкви Святого Георгия, стоит, как это каждому известно, небольшая долговая тюрьма, называемая Маршалси. Хотя теперь она уже не похожа на ту отвратительную клоаку, какою была прежде, но и теперь в ней мало соблазнительного для любителей сорить деньгами или утешительного для людей просто нерасчетливых. Осужденный преступник пользуется в Ньюгете таким же хорошим двором для прогулок, как и несостоятельный должник в тюрьме Маршалси.

Я не выношу этой части Лондона. Главная улица там — широкая, магазины просторные; грохот экипажей, топот пешеходов, текущих сплошным потоком, все звуки деловой суеты оглашают ее с утра до полуночи. Прилегающие же улицы узки и грязны; бедность и разврат гноем растекаются по густо населенным переулкам; нужда и горе загнаны в тесную тюрьму; на всем как будто лежит тень уныния и печали, навевающая мысли о болезни и разрушении.

Многие из тех, кто давно уже покоится в могиле, входя в ворота старой тюрьмы Маршалси, смотрели вокруг глазами совсем не отчаянными. Человек верит в друзей, еще не познанных в беде; он помнит, сколько раз и как щедро предлагались ему дружеские услуги, когда он в них не нуждался. Но очень скоро те же глаза глубоко западали и начинали лихорадочно блестеть на пожелтевших и истонченных голодом лицах. Да, в те дни должники в буквальном смысле слова гнили в тюрьме без надежды когда-либо из нее выйти.

Двадцать лет тому назад тротуар Хай-стрит упорно топтали мать и ребенок. День за днем они появлялись у ворот тюрьмы с той же неизменностью, с какой наступало утро. Часто после бессонной ночи подходили они раньше положенного времени. Тогда молодая мать покорно вела ребенка к старому мосту и, взяв его на руки, показывала ему Темзу, сверкавшую в первых лучах восходящего солнца. Но скоро она опускала его на землю и давала волю слезам: испитое болезненное личико ребенка не выражало ни радости, ни заинтересованности. В жизни ему довелось узнать лишь одно: нищету и унижение родителей. Часами просиживал он на коленях матери и с детским сочувствием следил за катившимися по ее лицу слезами, а потом прятался в какой-нибудь темный угол и сам рыдал, пока не забывался сном.

Отец и мать смотрели на дитя и друг на друга с мучительными мыслями, которых не смели высказать. Крепкий, здоровый мужчина, который мог бы вынести самый тяжкий физический труд, терял силы, сидя в тесной камере и дыша тлетворным воздухом переполненной нищими тюрьмы. Слабая и хрупкая женщина изнемогала под двойным бременем телесных и душевных страданий. Нежное сердце ребенка надрывалось.

Пришла зима и с нею — полоса затяжных холодных дождей. Несчастная женщина переселилась в жалкую комнатку, поближе к месту заключения мужа, и, хотя ее загнала сюда нужда, она была теперь счастливее, потому что была ближе к нему. В течение двух месяцев она и ее маленький спутник, как обычно, являлись к открытию тюремных ворот. Однажды женщина не пришла — в первый раз! Наступило следующее утро, она пришла одна. Ребенок умер.

Каждому, кто видел переменившееся лицо матери, было ясно, что смерть скоро положит конец ее мытарствам. Товарищи мужа по заключению, потрясенные их горем, предоставили в его полное распоряжение маленькую камеру, которую он занимал вместе с двумя другими заключенными. Сюда переселилась его жена; без боли, но и без надежды, она томительно и медленно угасала.

Однажды вечером женщина лишилась чувств на руках мужа. Он перенес ее к открытому окну, чтобы воздух ее оживил.

— Помоги мне сесть, Джордж, — промолвила она чуть слышно.

Он усадил ее, сел с нею рядом, закрыл руками лицо и залился слезами.

— Тяжело мне покидать тебя, Джордж, — сказала она, — но ты должен ради меня это пережить.

— Ты не умрешь, Мэри, не умрешь! — вскричал муж, вскакивая.

Он несколько раз стремительно прошелся по комнате, потом снова сел возле жены, обнял ее и произнес более спокойно:

— Ободрись, дорогая моя! Умоляю! Ты поправишься.

— Нет, Джордж, нет. Пусть только меня положат возле моего бедного мальчика.