Чтение онлайн

Будучи не сильно подкованным в политике, Лоренцо больше походил на анархиста, казненного в США четверть века назад [1395] , чем на фоссанцев, многие из которых каждое воскресенье ходили в церковь. Леви всегда говорил о Лоренцо как о человеке нерелигиозном (кроме одной, возможно, ошибочно воспроизводимой цитаты о том, что «он был очень кротким и очень набожным, грубым и вместе с тем религиозным» [1396] ). Дон Лента полагал, что он стал таким после «Суисса» [1397] . В свидетельстве о смерти, выданном приходом Санта-Мария-делла-Пьеве в Савильяно, написано: munito dei Sacramenti («с Таинствами») [1398] , а подпись тогдашнего настоятеля Франческо Маренго фактически означает, что Лоренцо перед смертью соборовался, о чем, предполагаю, попросил сам.

Иной информации о последних часах жизни Лоренцо не сохранилось. В городском отделе регистрации актов гражданского состояния данные еще более сухие и скудные: подтвержден факт и место смерти и что скончавшийся оставался холостым до последнего вздоха [1399] . Возможности выяснить причину смерти нет — это безуспешно пыталась сделать еще Энджер в 1990-х (о чем упоминается в ее архиве [1400] ). Спустя два десятилетия я тоже не сумел отыскать никаких справок или свидетельств о причине смерти Лоренцо — ни в государственных, ни в церковных архивах [1401] .

О том, что происходило дальше, мы знаем благодаря записям дона Ленты, подшитым в дело Лоренцо в Яд Вашем: «Синьор Лоренцо Пероне из Фоссано умер в больнице Савильяно 30 апреля 1952 года и погребен по гражданскому обряду 2 мая на участке 569 городского кладбища» [1402] . Сомневаться в этом причин нет.

Проходи церемония по католическому обряду, дон Лента точно бы об этом знал и непременно в ней участвовал. Но позже он свидетельствовал, что прощание было не религиозным, как это помнилось Эмме [1403] , а очень необычным, церковно-светским, и из-за этого странно трогательным.

Как легко догадаться, я всеми способами пытался выяснить, что именно говорил Леви на похоронах. Я знаю, что он был краток и повторил слова, которые часто произносил: «Уверен, что именно благодаря Лоренцо я живу сегодня» [1405] .

Насколько мне известно, никто из присутствовавших на церемонии не имел привычки вести дневник. Леви в то время был всего лишь приезжим из Турина dutur — доктором, — худощавым, вежливым, элегантным евреем [1406] , который только нащупывал силу письменного слова, и его визит не отобразила местная пресса.

Обряд не был религиозным, и до наших дней не дошло никаких документальных свидетельств, кроме воспоминаний присутствовавших или свидетельств тех, кто в последующие десятилетия пытался восстановить ход событий. В других приходах Фоссано тоже не осталось записей, хотя Томсон и говорил о «молебне на улице Микелини» 30 апреля в родительском доме Лоренцо. Затем «последовали похороны в церкви Сан-Джорджио», но, скорее всего, имеется в виду панихида, на которой присутствовало большинство жителей Бурге [1407] и часть которой, судя по четким воспоминаниям Эммы, прошла внутри церкви.

Если бы Примо в 1952 году уже стал тем, кого скоро узнал весь мир, все было бы проще и яснее. «Единственный путь к спасению парадоксален и противоречив», — написал много позже Леви в «Канувших и спасенных» [1408] , [1409] . Однако определенная нам дорога пролегает сквозь непроходимые заросли, так напоминающие последние недели и часы Лоренцо.

До нас дошли трогательные детали прощания. Братья и сестры Лоренцо «молчаливо провожали взглядом Леви, пока он клал цветы в открытый гроб», писал Томсон [1410] . Мэр Манфреди вспоминал: тело Лоренцо «перевезли из Савильяно в церковь Сан-Джорджио в Борго-Веккьо, где жили Пероне. На похороны пришло много людей. В первом ряду был Примо Леви с женой и дочерью» [1411] . (Эмма, которая видела, как приехали Леви, не помнит, чтобы с ними на вокзале была девочка [1412] .) По словам Манфреди, Примо «был в белом свитере» (так уверяла и жена Секондо [1413] ): «В этой маленькой детали была вся нежность, с какой семья относилась к человеку, увековеченному пером Леви» [1414] .

Лоренцо умер от беспросветности. Он спас Леви, а вот Примо, как ни старался, не сумел — muradur направился по жизни «не в ту сторону». Именно поэтому, по словам Энджер, в глазах семьи «смерть Лоренцо была не мученичеством, а трагедией и семейным позором» [1415] .

Через 70 лет хмурым весенним днем я искал на кладбище Фоссано участок 569. Оказалось, Лоренцо погребен под фамилией Перроне (с двумя «р»). Второй раз я пришел сюда летом, чтобы под ярким солнцем все получше рассмотреть.

Надгробие изъедено временем, и выбитые имена уже едва заметны. Тут похоронены еще одни Перроне: другой Лоренцо — дядя и он же крестный того, которого я ищу, и его жена. Лоренцо-старший умер, когда племянник только вернулся с военной службы.

Через 20 лет останки Лоренцо перезахоронили в семейную могилу, «превратив» его в Пероне с одной «р» (как и все родственники). На надгробие поместили его фото времен военной службы: лицо веселое и даже угадывается полуулыбка, поза строгая, но не отталкивающая. Рядом — портреты: отца Джузеппе; матери Джованны, пережившей его на 8 лет [1416] , старшего брата Джованни (бородача Джуанина) (умер в 1976-м) и младшего брата Микеле (умер в 1988-м), сестер Джованны (умерла в 1979-м) и Катерины (умерла в 1992-м). Не хватает только еще одного младшего брата, Секондо. Почти все похороненные здесь ближайшие родственники умерли через 24–40 лет после Лоренцо — раньше скончался только его отец.

По моему мнению, немногословный muradur умер «от неизлечимой печали, которая прорастает на руинах потерянных цивилизаций» [1417] . (Леви в сборнике «Лилит» подтвердил мою догадку.) Вспоминая похороны и прокручивая в голове пленку безрадостной жизни человека на надгробном памятнике, понимаешь, как ему нелегко удерживать на лице улыбку. Он жил одиноко, а после смерти упокоился в окружении родителей, братьев и сестер.

Примо, «напряженный и бледный», горше всех на похоронах «оплакивал друга» [1418] . Прощаясь с Лоренцо, он вспоминал его барабанную перепонку, пробитую среди руин в Третьем рейхе; усыпанный латками штопаный свитер; отправленные Бьянке открытки со словами: Addio — ciau («Пока — привет»); менашку с супом, который поддерживал жизнь на протяжении шести месяцев, и «прекрасные неповторимые дни» [1419] ; первую встречу почти восемь лет назад и первые слова, произнесенные на пьемонтском диалекте посреди серой планеты Аушвиц; 1412 — тысяча четыреста двенадцать — километров пешей дороги домой.

Не думаю, что Примо случайно надел в тот день белый свитер. Леви приехали всей семьей — он сам, жена и маленькая Лиза Лоренцо, которой было три с половиной года. Примо — в белом свитере. На похороны. На прощание с этим старым негодяем Лоренцо, чтобы было понятнее. Который для Примо оставался «святым Антонио», Дон Кихотом, потерпевшим поражение в битве с ветряными мельницами жизни. Но как же, черт возьми, он сражался там, на самом дне! Бился как мог, отвечая проклятому перевернутому миру кулаками, локтями, коленями и множеством пинков, — как умел только он, Такка.

Возможно, Примо специально оделся так, чтобы напомнить: белый колючий свитер из козьей шерсти — первое, что он привез Лоренцо на исходе 1945 года. А может, это был еще более мощный символ — я вижу в нем «послание»: неизбежный проблеск света, ослепляющий на фоне «черной дыры» [1420] в истории XX века.

[1421]

Леви несколько раз говорил, что смерть Лоренцо наступила в результате самоубийства. Он никогда этого не писал, но не раз подчеркивал в разных интервью 1980-х годов, незадолго до собственной смерти (и тоже суицида [1422] ) в 1987 году. Если так, то «его» Дон Кихот стал еще одним из как минимум 11 самоубийц, с которыми Леви был близко знаком [1423] . Среди них — преподаватель немецкого из Института имени Гёте, Ханс-Дитер Энгерт [1424] , о котором тепло вспоминает мой отец.