Чтение онлайн

Для него, без сомнения, все так и было. В интервью 1978 года Леви сказал: «Он начал пить и говорил мне, что не хочет больше жить, что пожил уже достаточно» [1233] . Из просто нелюдимого Лоренцо превратился в мрачного, потому что больше не чувствовал себя нужным. Об этом говорила и Энджер, которая глубже других узнала Лоренцо, хотя никогда с ним не встречалась: «Он опустился на дно не потому, что увидел слишком много зла, а потому, что не мог больше делать добро». Она писала на английском:

Вот наконец-то и пришло время рассказать, о чем узнал Леви в один из своих первых визитов к Лоренцо — скорее всего, в ноябре 1945 года. Я немного поиграл с фабулой и не сразу поведал вам историю тетушек Леви из «Бене» (как местные называют Бене-Ваджиенна [1235] ) и об их общих с Лоренцо знакомых. Я не хотел, чтобы у вас создалось неправильное впечатление: Лоренцо помог Примо как соотечественнику и земляку, поскольку оба из Пьемонта и почти из одного города.

Конечно, можно сказать: помогать следует любому, попавшему в беду, и неважно, верующий ты или нет. И что — прямо по Оруэллу — некоторые ближние оказываются роднее других и в отношении них проще творить добро. Однако Лоренцо так не считал — он был другим. Примо узнал об этом только по возвращении — а раньше даже и не догадывался.

Лоренцо — Такка, «Ло. Пе.», «святой Антонио», Дон Кихот, месье Прун — мало говорил. Он был слишком занят делом. Но теперь он шел ко дну и, как Леонид [1237] , не просил помощи. Может, он и говорил так же, как персонаж Леви: «Четыре слова и затем молчание, стараясь не встретиться взглядом». А может, он не мог навалить неподъемную тяжесть на плечи своего друга-химика. Muradur был не из тех, кого можно «вылечить словами».

Растратив всю энергию и сотни раз рискуя жизнью (ради близкого, ради далекого — ему было все равно), теперь он начал крутиться безрезультатно, как белка в колесе. Пока Примо упорно искал смысл существования, Лоренцо его необратимо терял.

Эта история о Лоренцо, а не о Примо Леви. Не о начале, а о беспощадном скором завершении. Хотя ничего неотвратимого не бывает — ни в истории, ни в человеческой жизни.

[1238]

Фирма G. Beotti, с которой Лоренцо отправился в Германию, продолжала работать и после окончания войны. В конце года ее головной офис переехал на улицу Темпио, 2, все там же, в Пьяченце, и менее чем через 12 месяцев началась «реконструкция здания» в Милане по улице Понтаччо [1239] . G. Beotti прекратила деятельность лишь в 1966 году [1240] (мы это уже выяснили).

Стоит вернуться к контракту, который фирмы G. Beotti и Colombo подписали в 1942 году. В приложении к документу содержится важная деталь — о квалификации рабочих, в том числе каменщиков (к ним принадлежал и Лоренцо, что подтверждается его трудовой книжкой [1241] ). От них требовалось еще и «умение выполнять штукатурные работы и декоративную клинкерную облицовку» [1242] .

Можно даже не сомневаться — эти навыки были очень востребованы в послевоенной Италии. Страна лежала в руинах, и трудоустроиться таким, как Лоренцо [1243] , точно не было сложно. И все же, судя по единственной в жизни трудовой книжке, выданной в 1937 году, почти все время после возвращения в Италию Лоренцо не имел официального места работы.

Я уже писал, что в книжке нет записей ни за 1945-й, ни за следующий год. Как вспомнила племянница Эмма, Лоренцо что-то говорил о дровах, но, скорее всего, речь шла о какой-то непрофессиональной разовой подработке. Все это время он состоял на учете в бюро по трудоустройству Фоссано, куда однажды уже обращался после вступления Италии в войну в июле 1940 года [1244] . Строителями тогда работали в основном мужчины от 16 до 40 лет (хотя уже в начале XX века большинству строителей в Фоссано было от 11 до 45) [1245] — в этом смысле Лоренцо был типичным местным рабочим. Тем более удивляют пустые страницы в его трудовой книжке.

Лоренцо, несомненно, знал свое дело и у него имелся опыт, но он просто больше не хотел этим заниматься. Хотя, предполагаю, что он не только ходил по улицам с тележкой старьевщика. Лоренцо наверняка подрабатывал на стройках — просто в послевоенном хаосе было не до формальностей. И все же, учитывая количество записей в трудовой за 1942–1945 годы (фирма Saporiti в аэропорту Левальдиджи; затем G. Beotti и Colombo в Моновице), хроническое отсутствие у Лоренцо постоянного места работы и в последующие годы не может не бросаться в глаза.

Даже в лагере, как мы уже говорили, «работа могла порой стать защитой». Как писал Леви в «Канувших и спасенных» о тех, «кому удавалось продолжать трудиться в лагере по своей профессии» [1246] , — портных, сапожниках, столярах, кузнецах, каменщиках: «Получив возможность заниматься привычным делом, они в определенной степени возвращали себе человеческое достоинство. Впрочем, работа выручала и многих других, она тренировала ум, отвлекала от мыслей о смерти, приучала жить сегодняшним днем: известно, что повседневные заботы, даже мучительные и неприятные, помогают не думать об угрозе более страшных, но более далеких, будущих неприятностях» [1247] , [1248] .

Но Лоренцо не искал успокоения в труде, или просто «хорошо сделанная работа» уже не помогала освободиться от тяжелых мыслей. Он слишком страдал, так как не утратил своего достоинства.

Сразу же после войны «старики молчали, а молодежь жила», писал Самуэле Салери библиотекарю Джованни Менарди [1249] . Фотографии того времени подтверждают эту тривиальную истину — возможно, раскрывающую подлинную суть человеческой натуры.

Был ли 40-летний Лоренцо стариком? В глазах искрящейся молодежи из Бурге — скорее да. После «Суисса» его образ как будто бы испарился — просто исчез. Тавелла (сейчас старожил Фоссано, а тогда младший школьник) и племянница Эмма хорошо помнят семью Пероне: и бородача Джованни, у которого тоже были проблемы с легкими, и жестянщиков Микеле и Секондо, и даже сестру Катерину.