Чтение онлайн

А кто, кстати, те друзья Примо из Савильяно? Я не смог найти о них упоминаний. Иногда так бывает. Месяцы поисков; как минимум полдюжины работников архива и чиновников, потративших часы… Все ради того, чтобы я мог написать: нам ничего не удалось отыскать — никаких документальных подтверждений. Вот почему в конце книг размещают благодарности тем, кто по просьбе автора взял на себя заботы по поиску, днями и неделями перебирал бумаги в пыльных архивах.

Через 70 лет мы искали историю болезни везде: в архиве больницы Савильяно, который в 1951 году перевезли в Виньолу [1334] ; в городском историческом архиве, где хранится часть документации за 1938–1949 годы (это тоже неожиданное препятствие — одно из тех, что возникают при любом поиске). Но самые свежие даты — это все равно 1940-е [1335] . В эти архивы имеет доступ только медицинский персонал, и в Виньоле наши добровольные помощники рылись на стеллажах инфекционного отделения, терапии, хирургии; на всякий случай проверили даже акушерское отделение — ничего. Не подняли только записи приемного покоя за два тяжелых года — с 1950-го [1336] , когда началось медленное умирание Лоренцо.

Это не так уж удивляет. Даже если предположить, что медкарта все же существовала, то прошло, к сожалению, слишком много времени.

Доктор Франческо Фруттеро, сын основателя и главного врача больницы Энрико, основанной еще в XIX веке, работал в ней с 1945 по 1953 год (его отец умер только в 1940 году). В подробных мемуарах [1337] Фруттеро не упоминается ни о Леви, ни о Перроне. Правда, доктор мог не иметь отношения к туберкулезному отделению [1338] и точно не был «контактом» Леви [1339] (хотя я на это очень надеялся). Ими не были также представители другой известной в Савильяно медицинской династии [1340] .

Когда же началась больничная эпопея Лоренцо — медленное и все более отчаянное угасание? Если верить фоссанскому библиотекарю Карло Морра (1935 года рождения), то он говорил Самуэле Салери: в 1950 или 1951 году Лоренцо уже был ciucatun — забулдыгой. Но это всего лишь воспоминания подростка, и они могут быть неточными.

Доктор Джованни Ниффенеджер (1927 года рождения) в 1950 году работал в туберкулезном отделении больницы Савильяно. «Это воспоминания моей молодости, я там часто бывал», — со вздохом он вспоминает пациентов, которые «сменяли друг друга» и «распространяли миллион бацилл». Доктор помнит, как, заразившись, умерли медицинская сестра и монахиня [1342] .

Мэру Манфреди на момент «возвращения» Лоренцо (для него он всегда Пероне с одной «р») было лет 19–20. В начале 1990-х Беппе вспоминал, как Лоренцо переходил из остерии в остерию, пока ему не переставали наливать, а потом продолжал скитаться «по окрестностям Сальмура [1343] », пока его не «находили полумертвым». Вот тогда Леви и «отправил его в больницу в Савильяно, где у него были знакомые», как рассказывал Манфреди, немного меняя местами события, о которых говорил и сам Примо [1344] .

В те же 1990-е Иан Томсон и Кэрол Энджер независимо друг от друга, но с равной настойчивостью попытались восстановить последние месяцы жизни Лоренцо. Томсон тоже пришел к выводу, что он заболел «туберкулезом, осложненным бронхопневмонией» [1345] . Это подтверждается и письмом Лоренцо, отправленным в конце 1948 года, — то есть оба сообщения Леви о диагнозах друга, скорее всего, верны.

В архиве Томсона, хранящемся в Wiener Holocaust Library [1346] , есть свидетельства о рождении и о крещении Лоренцо, но нет данных о причине его смерти [1347] . Мог исследователь узнать что-то важное из разговоров, которые вел в те годы?

Алкоголизм и туберкулез часто идут рука об руку и появляются одновременно. Раньше считалось, что причины одной и другой напасти кроются в бедности и плохих условиях жизни; сегодня подчеркивается их взаимосвязь — это порочный круг. Часто, заболев туберкулезом, человек для облегчения боли начинает пить и быстро приходит к алкоголизму. Но в случае Лоренцо, как мы знаем, было наоборот: алкогольная зависимость у него развилась задолго до того, как он заразился.

Хорватский психиатр и нарколог Владимир Худолин [1350] еще в начале 1990-х говорил, что при одновременной манифестации [1351] этих двух заболеваний «лечением должны заниматься сразу несколько специалистов в тесном сотрудничестве: фтизиатр, психиатр и нарколог». В некоторых странах для таких пациентов создают специальные лечебные учреждения — еще и потому, что многие больные туберкулезом алкоголики «противятся» лечению и в целом «враждебно относятся к лекарствам, медицинским манипуляциям и не особо следят за своим здоровьем» [1352] .

При алкоголизме иммунитет часто ослаблен; скорее всего, так было и у Лоренцо, страдавшего хроническим бронхитом. Этанол негативно влияет на работу иммунной системы, делая организм особо восприимчивым к возбудителям ряда инфекций, в том числе пневмонии и туберкулеза [1353] . Лоренцо, без сомнения, попал в этот чертов замкнутый круг.

Алкоголизм в то время уже давно был признан заболеванием — законодательные поправки приняли в 1913 и 1923 годах, — но еще долгие годы в общественном мнении он был криминализован: поскольку преступники-рецидивисты в основном пьющие, то считалось, что и остальных алкоголиков нужно не лечить, а наказывать [1354] . В случае Лоренцо это было излишним — он уже наказывал сам себя.

Возможно, неверно говорить, что он осознанно искал смерти. Однако все доступные нам вторичные источники сходятся на такой интерпретации событий. Исключение составляет, пожалуй, только библиотекарь Морра, призывающий быть аккуратнее в оценках [1355] . В рассказе «В свое время» (A tempo debito) Леви пишет: «Тот, кто о устал от жизни или говорит, что устал, не всегда желает умереть: скорее он просто хочет жить лучше» [1356] .

Позволял ли себе Лоренцо надеяться на другую жизнь? Мы вряд ли узнаем точно, но можем предполагать. Где проходит грань между вялым сопротивлением болезни и умиранием; «принятием» смерти без борьбы [1357] и медленным самоубийством, методичным, день за днем, с циничной решимостью, отравлением себя? Конечно, Лоренцо чувствовал тяжесть последствий пребывания в «Суиссе» и балансировал на краю.

Там, возле самого дна, «у него была возможность помогать, делать что-то хорошее для мира. А затем все закончилось», писала Энджер. Он однажды вдруг стал «богат» в самом благородном смысле этого слова. А потом привычный порядок вещей вернулся.