Чтение онлайн

Кому незнакомо, как действует алкоголь? У Леви был любимый сорт виски (в очень «британском» стиле — Ballantine’s [1193] , [1194] ); он умел наблюдать и, что существенно, талантливо передавать увиденное на бумаге. В «Передышке» описан пьяный в стельку советский капитан Иван Антонович Егоров: «огромные штаны доходили ему до подмышек» [1195] , «погруженный в безутешную алкогольную тоску» [1196] , разговаривал «с одной и той же замогильной интонацией» [1197] , попеременно «икая и рыгая» [1198] , [1199] . Все эти фразы, возможно, выглядят довольно бессвязно, но сквозь них, я полагаю, проступает образ Лоренцо [1200] .

Остается еще вопрос языка — Леви понимал пьемонтский диалект [1201] : «Это был язык моего детства, на котором отец разговаривал с матерью, а она — с лавочниками» [1202] . Я думаю [1203] , Примо и говорил на нем достаточно хорошо, и прекрасно сознавал разницу между ним и итальянским (или французским, английским, немецким [1204] ) языком. Диалект — это «разговорный инструмент», а итальянский язык — «окаменевший» [1205] и «более всего подходящий для эпитафий на могильных плитах» [1206] , [1207] . Вот как писал Леви об одном из своих персонажей:

В «Пигере» слетали все маски [1211] . Человек «воспитанный» и образованный, элегантный и грамотный, не умеющий выражаться непристойно [1212] , сидел напротив Лоренцо — неотесанного и настоящего. Чертовски настоящего!

Леви был одним из лучших студентов-химиков на курсе, поэтому он пытался упорядочить хаос. Всегда удивительно спокойный [1213] , Примо не умел «пускать в ход кулаки» даже для самообороны, хотя всегда держал удар [1214] . «Не потому, что считаю себя святым или мешает интеллектуальный аристократизм, а исключительно из-за неумения драться», — четко заявил он в конце жизни [1215] , [1216] .

И вот после Аушвица Леви сидел в остерии. Напротив человек, который проучился в школе три класса и начал работать в 10 лет. Пока Примо ставил опыты в лаборатории, а на выходных покорял горные вершины, Лоренцо недели напролет шагал горными тропами, незаконно пересекал государственные границы, зло и устало сплевывал, изредка цедил сквозь зубы ругательства и нанимался на службу к очередному хозяину.

«Легендарный» Примо Леви еще со школы [1217] «никогда не злился». Он был одним из самых спокойных, искренних и мирных людей, каких породила человеческая культура, — но не по причине врожденной уравновешенности, а из-за самодисциплины [1218] . Леви мог быть беспокойным, суровым и безжалостным — но лишь на словах, а не как Такка. Точка.

Лоренцо же, к удивлению, «говорил как никто другой» и, как Сандро Дельмастро, изъяснялся «на своем немногословном языке» [1219] , [1220] . Именно во время этих встреч Лоренцо рассказал Леви большую часть того, что нам известно сегодня: подробности случая с засыпанным землей и камнями котелком с супом (несмотря на поврежденную барабанную перепонку, Лоренцо все равно принес друзьям поесть). Возможно, «разговор не клеился, занимался и вновь потухал, как огонь на сырых дровах» (здесь я привожу слова из рассказа Леви «Порок формы» [1221] ). А может, наоборот — им было что обсудить.

Я до сих пор не раскрыл здесь одной важной детали. И скоро объясню почему.

В Фоссано Леви был в каком-то смысле как дома [1222] . В некоторых интервью Примо говорил о Лоренцо, что он «был из Фоссано, как и мой отец, и у нас даже имелись общие знакомые» [1223] . Семья писателя действительно происходила из тех мест, но не из самого Фоссано, а из коммуны Бене-Ваджиенна (14 минут езды, согласно Google). Общие знакомые и стали одной из первых тем для разговоров в преисподней — в Аушвице [1224] .

Леви часто вспоминал об этом. Например, в интервью Караччиоло: «И еще большей удачей оказалось то, что часть моей семьи была родом из Фоссано близ Кунео и у нас даже нашлись общие знакомые. Каменщик Лоренцо оказался знаком с тетками моего отца» [1225] .

Эти тетушки, почти знаменитые, упоминаются только в одном тексте Леви — коротком рассказе «Белка» (Lo scoiattolo), написанном незадолго до смерти [1226] и вышедшем в сборнике «Чужое ремесло» (1985). Там же появляется и фамилия «Перроне».

Рассказ основан на игре слов — любимом занятии химика [1227] . «Белка» начинается так: «Несколько лет назад мне довелось представить двум моим пожилым тетушкам, живущим в провинции, синьора по фамилии Перроне. Тетушки тут же переделали эту фамилию в “Прун” и все оставшееся время обращались к нему исключительно “месье Прун”. Он же воспринял это как само собой разумеющееся и нисколько не удивился». И дальше: «Этот случай меня поразил, потому что фонетическая разница между “Перроне” и “Прун” достаточно большая, и я, горожанин, понятия не имел, что “прун” в здешних местах означает “белка”».

Рассказ изобилует интересными этимологическими подробностями и историями о белках, но суть не в этом. Из телевизионной передачи, которая вышла в эфир в 1985 году (интервью Джорджио Бокки [1228] ), мы точно знаем, что Леви представил родственницам именно Лоренцо, и «эти старые тетушки, глухие, не слишком образованные и провинциальные», «тут же восстановили правильное имя синьора Перроне — Прун» [1229] .

Последняя история рассказа «Белка» — о зверьке, на которого Леви наткнулся в лаборатории биохимии. Там изучали проблемы сна. Белка все время вынужденно бежала в колесе — чтобы ее в нем «не бросало».

Финал рассказа типично самоироничен для Леви [1231] : «Может быть, именно я виноват, что о сне и бессоннице до сих пор известно так мало» [1232] . Но этим рассказом о белке завершается и история Лоренцо. Животное, обреченное на сизифов труд, — в некотором роде символ всей жизни muradur.