Чтение онлайн

Ральфъ. Признаться сказать, мн и самому непріятно, что Богъ создалъ меня такимъ красавцемъ и что вс женщины въ меня влюблены.

Мерргирекъ. Ты не знаешь еще, что он говорятъ, когда встрчаются съ тобой на улиц. Я подчасъ не знаю, что и отвчать имъ. Одна напр. спрашиваетъ меня: кто это? Ланчелотъ? Другая говоритъ: кто это? не великій-ли богатырь Гюи Уоррикъ? "Нтъ — отвчаю я — это тринадцатый братъ Геркулеса". Кто это — спрашиваетъ третья: не благородный ли Гекторъ Троянскій? "Нтъ:-отвчаю я — не Гекторъ, но того же поля ягода". Другія спрашиваютъ, не Александръ ли ты, или не Карлъ ли Великій? "Нтъ — говорю я — это десятое чудо свта". Такъ-ли я сказалъ?

Ральфъ. Совершенно такъ.

Мерригрекъ. Да, я самъ такъ думаю; потому что до тебя было извстно только девять чудесъ. Нкоторымъ я говорю, что ты третій Катонъ; словомъ, я отвчаю всмъ, какъ умю. "Сэръ, я умоляю васъ, (говоритъ мн недавно одна), скажите мн, какъ зовутъ этого лорда или этого знатнаго джентльмэна?" "Ральфъ Ройстерь Дойстеръ, сударыня", — отвчаю я. "О Боже, продолжаетъ она, какъ онъ хорошъ! о еслибъ Христосъ послалъ мн такого мужа!" Другія говорятъ: "о какъ бы намъ было пріятно видть передъ собой постоянно это благородное лицо!" — Вы должны быть довольны тмъ, что можете иногда видть его спину, отвчаю я, потому что созерцаніе его лица есть удлъ однхъ знатныхъ лэди, отъ искательствъ которыхъ онъ едва могъ ускользнуть и т. д. 124).

Ральфъ благодаритъ Мерригрека за такіе отвты и общаетъ дать ему денегъ и сшить новое платье. Затмъ разговоръ снова возвращается къ прежней тем, къ сватовству Ральфа. Подъ вліяніемъ льстивыхъ рчей Мерригрека, Ральфъ считаетъ дло выиграннымъ. Онъ глубоко убжденъ въ томъ, что вдовушка его любитъ, но что вслдствіе понятной женской стыдливости она первая не ршается сдлать признаніе въ любви. Мерригрекъ оставляетъ его въ этомъ пріятномъ заблужденіи, а самъ отправляется за музыкантами, чтобъ напередъ отпраздновать несомннную побду своего друга. Слдующая сцена переноситъ насъ въ двичью Dame Custance. Служанки ея сидятъ за работой, толкуютъ о своихъ ддахъ и поютъ псни. Въ это время входитъ Ральфъ, все время подслушивавшій ихъ псни и разговоры, начинаетъшутить съ ними и говорить о своей любви къ ихъ госпож. Объясненія его внезапно прерываются появленіемъ Мерригрека съ двумя пвцами, которые встрчены всей компаніей какъ желанные гости и по просьб ея поютъ прекрасную псенку, приложенную въ конц пьесы. Между тмъ Ральфъ успваетъ убдить нянюшку Dame Custance, Мэджъ, передать отъ него своей госпож письмо. Мэджъ исполняетъ порученіе, но вдова не только не полюбопытствовала прочесть письмо Ральфа, но даже дала нян порядочный нагоняй за то, что та его приняла отъ незнакомаго человка. Во второмъ акт Ральфъ, не зная еще объ участи своего страстнаго посланія, посылаетъ слугу съ кольцомъ и подарками. Но Мэджъ, помня вчерашній урокъ, отказывается принять что бы то ни было отъ Ральфа. Догадливый слуга говоритъ, что, онъ присланъ не отъ Ральфа, а отъ будущаго супруга Dame Custance. Мэджъ и подошедшія двушки думаютъ, что этотъ будущій супругъ есть никто иной, какъ женихъ ея, купецъ Гудлокъ (Goodluck) и наперерывъ стараются обрадовать свою госпожу извстіями о немъ. Одна изъ нихъ, самая проворная, передаетъ ей наконецъ кольцо и подарки, и само собой разумется вмсто благодарности получаетъ страшный нагоняй. Въ третьемъ акт Ральфъ посылаетъ Мерригрека узнать, какое впечатлніе произвело письмо и посланные имъ подарки. Результаты этого посольства оказываются крайне неблагопріятны для Ральфа. Dame Custance прямо объявила Мерригреку, что она любитъ своего жениха и останется ему врна до могилы; что же касается до Ральфа, то говоря откровенно, она ничего иного не можетъ къ нему чувствовать, кром глубочайшаго презрнія. Съ такими-то встями приходитъ Мерригрекъ съ ждавшему его съ нетерпніемъ Ральфу. Послдній пораженъ этими извстіями, какъ громомъ; онъ впалъ въ глубокое уныніе, совсмъ собрался было умереть, и не малаго труда стоило Мерригреку убдить его, что еще не все потеряно, что для красиваго мужчины остается еще одно врное средство — личное объясненіе съ жестокой дамой. Съ цлью вызвать вдовушку на балконъ, Ральфъ, по совту Мерригрека, даетъ ей подъ окнами серенаду. Дйствительно, она показывается на балкон, и Ральфъ пользуется этимъ случаемъ и предлагаетъ ей руку и сердце. Чтобъ оправдать свой отказъ въ глазахъ всхъ, Dame Custance проситъ Мерригрека публично прочесть любовное посланіе, адресованное ей Ральфомъ. Читая письмо, Мерригрекъ нарочно измняетъ пунктуацію и вмсто любовнаго письма выходитъ пасквиль. Вдова разражается сначала негодованіемъ, потомъ смхомъ, а сконфуженный Ральфъ отказывается отъ своего письма, и утверждаетъ, что оно было искажено переписчикомъ. Объясненіемъ Ральфа съ переписчикомъ, изъ котораго оказывается, что виною всему былъ коварный Мерригрекъ, и оканчивается третій актъ. Четвертое дйствіе открывается приходомъ посланнаго отъ настоящаго жениха съ извстіемъ, что онъ уже на пути въ Лондонъ. Въ то время какъ Dame Custance разспрашиваетъ посланнаго о Гудлок, въ комнату вбгаетъ Ральфъ, страшно раздраженный. Онъ кричитъ, грозитъ, хвастается своей близостью съ хозяйкой дома, называетъ ее своей женой и т. п. Посланный, слушая его, только качаетъ головой и думаетъ, что его господину дйствительно измнили. Наконецъ вся эта комедія начинаетъ не на шутку надодать Dame Custance; она зоветъ своихъ людей, чтобъ съ ихъ помощью выпроводить за дверь назойливаго и наглаго обожателя, но Ральфъ уходитъ самъ, общая впрочемъ въ скоромъ времени возвратиться. По уход Ральфа, является Мерригрекъ и предупреждаетъ вдову, что Ральфъ затваетъ что-то недоброе; онъ совтуетъ ей вооружить чмъ попало своихъ людей и запереть наглухо ворота. Дйствительно, въ слдующей сцен Ральфъ, собравъ своихъ приверженцевъ и вооружившись ухватомъ, кочергой и другими кухонными принадлежностями, ршается взять приступомъ домъ вдовы, но послдняя не только счастливо отражаетъ нападеніе, но и обращаетъ Ральфа въ позорное бгство. Правда, ей не мало помогла измна Мерригрека, который въ общей сумятиц раза два създилъ Ральфа палкой по спин, и тмъ нсколько охладилъ его воинственный пылъ. Въ пятомъ акт Гудлокъ узнаетъ отъ своего посланнаго, что его невста ему измнила; это недоразумніе впрочемъ скоро разъясняется и добрыя отношенія снова возстановляются между ними. Передъ самой свадьбой Мерригрекъ, боясь, чтобы Ральфъ не поплатился дорого за свои выходки, приходитъ отъ него съ просьбой забыть все прошлое. Счастливые любовники охотно прощаютъ Ральфа и даже для потхи поручаютъ Мерригреку пригласить его на свадебный ужинъ. Мерригрекъ возвращается къ Ральфу и говоритъ ему, что вдова и ея женихъ очень боятся его мщенія и хотятъ во что бы то ни стало примириться съ нимъ. Какъ ни странно показалось бы всякому другому это объясненіе, но Ральфъ ему вритъ, такъ какъ оно даетъ новую пищу его самовосхищенію; по его мннію, все сказанное Мерригрекомъ весьма вроятно, такъ какъ нтъ на свт такого мужчины, такой женщины или такого ребенка, которые могли бы сердиться на него долго. Въ сопровожденіи Мерригрека онъ приходитъ къ молодымъ. Несмотря на данное мужу общаніе, вдова не удержалась, чтобъ не напомнить Ральфу его послднихъ подвиговъ. Она, шутя, погрозила подать на него жалобу министру финансовъ за ростовщичество. Ральфъ и Мерригрекъ не понимаютъ, что это значитъ, такъ какъ благородный кавалеръ никогда не занимался такимъ постыднымъ ремесломъ. Тогда Dame Custance объясняетъ имъ, что ростовщичество Ральфа состоитъ въ томъ, что онъ за одинъ ударъ получилъ пятнадцать, что съ его стороны крайне безсовстно. Ральфъ начинаетъ уже щетиниться, но Гудлокъ успокоиваетъ его и проситъ изъ-за такихъ пустяковъ не лишать ихъ своего добраго расположенія. Комедія оканчивается хоромъ въ честь королевы, ея совтниковъ и министровъ, въ которомъ принимаютъ участіе вс дйствующія лица 125).

Пьеса Юдолла приводится историками англійскаго театра какъ примръ того необычайно благотворнаго вліянія, какое классическая драма оказала на англійскую. Гервинусъ 126) утверждаетъ, что между комедіей Юдолла и интерлюдіями Гейвуда лежитъ цлая бездна. Ульрици великодушно относитъ вс ея недостатки, какъ-то: отсутствіе драматической живости, обиліе длинныхъ разсужденій и т. п. насчетъ вреднаго вліянія, которое имли на автора популярныя въ его время интерлюдіи Гейвуда 127). Такое одностороннее ршеніе вопроса представляется намъ по меньшей мр не научнымъ. Гервинусъ и Ульрици, повидимому, забываютъ, что, приписывая классическому вліянію такое громадное значеніе, такую чуть-ли не чудотворящую силу, они тмъ самымъ подрываютъ свою собственную теорію объ органическомъ развитіи англійской драмы. Несомннно, что знакомству съ классическими образцами англійская комедія обязана большимъ изяществомъ формы, большею правильностью постройки; весьма возможно также, что, по примру Плавта и Теренція, англійскіе драматурги стали драматизировать боле сложные сюжеты и мало по малу усовершенствовали свою грубую сценическую технику, но вс эти улучшенія относились лишь къ одной вншней, формальной сторон драмы; что же касается до сущности драматическаго творчества, до искусства создавать характеры и длать ихъ факторами происходящаго передъ зрителями дйствія, то, само собой разумется, оно не могло быть заимствовано ни откуда. Въ пролог къ своей пьес, Юдоллъ говоритъ, что, подобно Плавту, Теренцію и другимъ мудрымъ поэтамъ, съумвшимъ скрыть нравственные уроки подъ игривой формой комедіи, и онъ ршился направить свои стрлы противъ пустаго и хвастливаго самодовольства, олицетвореннаго въ особ Ральфа Ройстера Дойстера. Нмецкая критика съ жадностью схватилась за это признаніе и, ни мало не колеблясь, поспшила провозгласить англійскую пьесу отраженнымъ лучемъ классической комедіи. На самомъ же дл классическаго въ комедіи Юдолла весьма немного. За исключеніемъ нкоторыхъ чертъ въ характер героя, почти цликомъ взятыхъ у Плавта, да раздленія пьесы на акты и сцены, комедія Юдолла можетъ быть названа вполн оригинальнымъ произведеніемъ. Въ рамку, скроенную по классическому образцу, англійскій драматургъ вложилъ чисто народное содержаніе, яркую картину нравовъ англійской буржуазіи въ первой половин XVI в. Никакой бездны между ею и интерлюдіями Гейвуда не замчается; напротивъ того, на каждомъ шагу видна кровная связь, соединяющая ее съ міромъ интерлюдій и народно-бытовыхъ фарсовъ, а въ характер Мерригрека есть даже стороны, сближающія его съ популярнйшимъ характеромъ старинныхъ моралите. Впрочемъ, этой кровной связи съ прошедшимъ не отрицаетъ и Ульрици, но только онъ ей приписываетъ — и по нашему мннію крайне несправедливо — вс недостатки пьесы. Правда, въ комедіи Юдолла есть длинные монологи, есть вставочныя сцены народно-бытоваго характера, нисколько не двигающія впередъ дйствія, но хотя эти недостатки и попадаются въ мистеріяхъ, моралите и интерлюдіяхъ, но на этотъ разъ они вставлены не исключительно подъ вліяніемъ традицій стариннаго театра. Намъ сдается, что тутъ кое-что должно быть отнесено и на счетъ вншней формы, построенной по образцу пятиактныхъ классическихъ комедій. Содержаніе пьесы такъ несложно, что его хватило бы на два, много на три акта; нужно же было чмъ нибудь наполнить ее, чтобъ вышло обязательныхъ пять актовъ! И вотъ классическая рамка длается прокрустовымъ ложемъ, на которомъ растягивается до невозможнаго несложный анекдотическій сюжетъ англійской пьесы. Чтобъ не отступать отъ облигантной формы своихъ образцовъ, авторъ напр. наполняетъ весь второй актъ разговоромъ между прислугой Dame Custance и посланнымъ отъ Ральфа. Оригинальность пьесы Юдолла состоитъ не въ томъ только, что онъ усвоилъ себ нкоторые популярные мотивы стариннаго англійскаго театра; она проявляется главнымъ образомъ въ характер художественныхъ пріемовъ и въ томъ чисто англійскомъ юмор, который проникаетъ собой все ея содержаніе. Въ комедіи Юдолла мы замчаемъ попытку поставить дйствіе на психолоіическую основу, выводить его изъ внутреннихъ причинъ, изъ характеровъ и наклонностей дйствующихъ лицъ. Въ характер главнаго героя, изображенномъ, вообще говоря, нсколько каррикатурно, есть штрихи, обличающіе тонкаго наблюдателя человческой природы. Стоя на психологической почв, авторъ стыдится прибгать къ такимъ пошлымъ и избитымъ мотивамъ, какъ напр. переодванье и т. д., которые зачастую употреблялись его современниками подъ вліяніемъ комедіи Плавта (Jack Jugler). Мерригрекъ длаетъ изъ Ральфа все что хочетъ, но тайна его вліянія заключается въ знаніи слабыхъ струнъ героя пьесы и умнья ими пользоваться. Въ этомъ отношеніи пьеса возвышается иногда до степени психологическаго этюда, ибо нигд, не исключая и комедіи Плавта, нравственное уродство человка, происходящее отъ его безмрнаго самообольщенія, не выставлено въ такомъ смшномъ, жалкомъ и вмст съ тмъ правдивомъ свт. Ральфъ Ройстеръ Дойстеръ открываетъ собою серію мономановъ, изученіе которыхъ составляло любимую задачу англійскихъ драматурговъ XVI вка.

Когда англійская комедія впервые подверглась классическому вліянію, она уже была на столько развита, на столько популярна, что не могла дрожать за свою самостоятельность, не могла, въ угоду чуждой теоріи, поступиться основными чертами своего характера. Вліяніе классическихъ образцовъ, коснувшись ее только со стороны формы, придало ей боле стройный и правильный видъ и усовершенствовало ея сценическую технику. Совершенно въ другомъ положеніи находилась трагедія, которая въ первой половин XVI в. является только въ зачаточной форм историческихъ пьесъ епископа Бэля. Ослпленная блескомъ классической трагедіи, (преимущественно римской), и изяществомъ ея постройки, не имя за собой никакихъ художественныхъ традицій въ прошломъ, она первое время робко шла по слдамъ Сенеки, усвоивая его пріемы, стиль, композицію, и если окончательно не сдлалась слпкомъ съ его трагедій — какъ это случилось съ французской трагедіей Жоделя и его школы — то только потому, что античная трагедія была противна духу англійской публики, предпочитавшей свободу творчества дисциплин и причудливую оригинальность — бездушно-симметрической правильности. Колыбелью англійской трагедіи была школа, — а воспріемницею ея отъ купели — классическая муза 128). На рождественскихъ святкахъ 1560 г. студенты лондонской юридической академіи (Inner Temple) играли трагедію Горбодукъ, сочиненную Томасомъ Нортономъ и Томасомъ Саквиллемъ, въ послдствіи лордомъ Бокгорстомъ 129). Пьеса имла успхъ среди ученой аудиторіи и, по желанію королевы Елисаветы, была повторена ими 18 января 1561 г. въ Уайтголл. Успхомъ своимъ пьеса была обязана преимущественно тому; что въ ней видли первую попытку пересадить классическую трагедію на англійскую почву. Содержаніе ея заимствовано изъ легендарной исторіи Англіи и состоитъ въ слдующемъ: Горбодукъ, король бриттовъ, царствовавшій за 600 л. до Р. X., уставши отъ заботъ правленія, раздлилъ свое царство поровну между двумя своими сыновьями. Старшій сынъ Горбодука, Феррексъ, счелъ себя обиженнымъ этимъ раздломъ и поднялъ оружіе противъ меньшаго брата своего, Поррекса. Въ происшедшей битв, меньшой братъ убилъ старшаго. Мать, любившая больше своего первенца, поклялась отомстить за него и собственной рукой умертвила Поррекса. Такое ужасное преступленіе взволновало народъ, который ворвался во дворецъ и убилъ Горбодука и его жену. Этой кровавой катастрофой не оканчивается, впрочемъ, пьеса. Лорды усмиряютъ возстаніе и энергическими мрами водворяютъ потрясенный порядокъ, но среди ихъ самихъ начинается рознь: одинъ изъ нихъ, Фергусъ, герцогъ албанскій, объявляетъ свои права на упраздненный престолъ; остальные ршаются совокупными силами помшать осуществленію его честолюбивыхъ плановъ. Въ будущемъ предвидится новая междоусобная война, объ исход которой зритель можетъ длать какія угодно предположенія, такъ какъ занавсъ падаетъ тотчасъ посл рчи одного изъ лордовъ, оплакивающаго настоящія и будущія бдствія Британіи.

Кажется трудно подыскать сюжетъ боле обильный трагическими сценами, кровью и ужасами: братъ убиваетъ брата, мать омываетъ руки въ крови собственнаго сына, наконецъ разъяренный народъ умерщвляетъ правителей, возмутившихъ своими неслыханными злодйствами его нравственное чувство! А между тмъ это скопленіе ужасовъ, эти потоки крови оставляютъ насъ совершенно холодными и безучастными. Причина этого страннаго явленія, между тмъ, очень проста: дло въ томъ, что пьеса не производитъ иллюзіи, что она не даетъ намъ ни на минуту забыться и принять ея героевъ за живыхъ людей, въ радостяхъ и страданіяхъ которыхъ мы невольно приняли бы участіе. Правда, авторъ даетъ поочередно каждому изъ дйствующихъ лицъ право слова, но онъ не уметъ вовлечь ихъ въ разговоръ, въ которомъ могъ бы проявиться ихъ характеръ и наклонности; по мткому замчанію Hazlitt'а, ихъ разговоры напоминаютъ собой диспуты умныхъ школьниковъ на тему о роковыхъ послдствіяхъ честолюбія или о непрочности земнаго счастія 130). Второй крупный недостатокъ трагедіи — это отсутствіе драматическаго движенія; дйствующія лица много говорятъ, но мало дйствуютъ; можно сказать даже, что мы ихъ не видимъ дйствующими, такъ какъ вс кровавыя происшествія происходятъ за сценой, и потомъ уже сообщаются зрителямъ. Этотъ послдній недостатокъ долженъ быть по всей справедливости отнесенъ на счетъ трагедій Сенеки, въ которыхъ авторъ видлъ прекрасные образцы для подражанія. Одного бглаго взгляда на Горбодука достаточно, чтобъ убдиться, что эта трагедія составлена по классическому рецепту: она раздлена на пять актовъ; каждый актъ замыкается хоромъ изъ четырехъ старыхъ и мудрыхъ мужей Британіи (foure auncient and sagemen of Brittayne), высказывающихъ свои соображенія на поводу совершившихся событій; убійства, которыми полна пьеса, совершаются, по античному обычаю, за сценой и т. д. Врные традиціямъ классическаго театра, авторы везд выдерживаютъ серьезный, возвышенный тонъ, свойственный трагедіи и не позволяютъ себ ни одной шутки, ни одной комической выходки. Нтъ никакого сомннія, что Саквилль и Нортонъ прекрасно понимали, что англійская публика не можетъ удовлетвориться этимъ безжизненнымъ сколкомъ съ античной трагедіи и, желая чмъ нибудь вознаградить отсутствіе сценичности, они сочли необходимымъ предпослать каждому акту пантомиму или нмую сцену, въ род тхъ Mummings и Dumb Shows, которыя издавна употреблялись при торжественныхъ въздахъ королей и лордъ-мэровъ въ Лондонъ. Впрочемъ, назначеніе пантомимъ было на этотъ разъ нсколько иное — въ нихъ символически изображалось то, что происходило потомъ въ каждомъ акт 131). Но не однимъ этимъ нововведеніемъ высказалась со стороны авторовъ Горбодука, можетъ быть, невольная уступка народному вкусу. Вопреки классической теоріи, предписывающей сосредоточивать дйствіе вокругъ катастрофы, они продолжили дйствіе далеко за предлы ея и при этомъ не убоялись нарушить пресловутыя единства мста и времени, въ чемъ ихъ не замедлили упрекнуть строгіе пуристы (Филиппъ Сидней). Такимъ образомъ, не смотря на несомннное стараніе быть во чтобы то ни стало античными, авторы Горбодука должны были длать уступки даже ученой аудиторіи Inner Templ'я — явный знакъ, что классическая теорія въ Англіи никогда не могла дойти до той исключительности, которую она проявила, напр. въ сосдней Франціи, гд малйшее отступленіе отъ ея правилъ могло погубить самую лучшую трагедію 132).

Горбодукъ имлъ большой успхъ и до конца XVI в. выдержалъ нсколько изданій. Впрочемъ извстность его, въ значительной степени обязанная звучному пятистопному ямбу, впервые введенному въ трагедію Саквиллемъ и Нортономъ 133), ограничивалась дворомъ и высшимъ обществомъ столицы, въ сред котораго находилось не мало лицъ обоего пола, имвшихъ основательныя познанія въ классической литератур и миологіи. Латинскій и греческій языки были въ то время въ такой же мод въ высшемъ кругу, какъ въ наше время французскій или англійскій. Многія придворныя дамы знали латинскій языкъ, а сама Елисавета была очень начитана въ древнихъ авторахъ, говорила при посщеніи университетовъ латинскія и даже греческія рчи, переводила Плутарха и Сенеку 134). Вотъ почему попытка Саквилля и Нортона создать англійскую трагедію въ дух Сенеки была встрчена при двор съ такимъ живымъ одобреніемъ. Вокругъ авторовъ Горбодука образовался цлый кружокъ поэтовъ и драматурговъ, считавшихъ ихъ своими вождями; къ этому кружку примкнули: Джесперъ Гейвудъ, Джонъ Стодлей и Александръ Невилль — переводчики трагедій Сенеки, Джоржъ Гасконь — переводчикъ Финикіанокъ Эврипида, Томасъ Гогсъ (Hughes), авторъ трагедіи The Misfortunes of Arthur, написанной въ античномъ дух, сэръ Филиппъ Сидней и др. Ихъ связывала вмст восторженная любовь къ возрожденной классической древности и глубокое убжденіе въ необходимости преобразовать англійскую трагедію въ дух античныхъ традицій или, лучше сказать, въ дух трагедіи Сенеки, котораго они считали недосягаемымъ образцомъ художественнаго совершенства. Достоинство любой англійской пьесы измрялось въ ихъ глазахъ степенью ея приближенія къ трагедіямъ Сенеки. Сэръ Филиппъ Сидней въ своей Защит Поэзіи (An Apologie for Poetrie, около 1582 г.), желая выразить свое глубокое уваженіе съ художественному таланту авторовъ Горбодука, сказалъ, что слогъ ихъ трагедій по временамъ достигаетъ высоты поэтическаго стиля Сенеки, и безъ сомннія — это была лучшая похвала, какую только можно било услышать изъ устъ классика. Время отъ восшествія на престолъ Елисаветы до появленія Лилли, можно считать временемъ высшаго процвтанія ложноклассической трагедіи въ Англіи. Въ короткій промежутокъ отъ 1568 до 1580 г. при двор Елисаветы было представлено около двадцати пьесъ классическаго содержанія, отъ которыхъ, впрочемъ, дошли до насъ только одни названія 135). Но не смотря на вс усилія классиковъ, античная трагедія по прежнему оставалась чужда англійскому духу; это было экзотическое растеніе, тепличный цвтокъ, который никогда не могъ пустить глубоко своихъ корней въ почву и мало по малу начиналъ хирть и вянуть, очутившись въ сосдств съ буйно разросшимся деревомъ національной драмы.

Замчательно, что реакція въ пользу народныхъ началъ вышла изъ среды той же классически-образованной молодежи, которая въ лиц Саквилля и Нортона заявила свои притязанія преобразовать англійскую драму въ дух античной трагедіи. Въ шестидесятыхъ годахъ XVI столтія, на лондонскихъ передвижныхъ сценахъ имла большой успхъ трагедія Камбизъ, сочиненная Томасомъ Престономъ, бывшимъ воспитанникомъ Кэмбриджскаго университета 136). Самое заглавіе ея весьма характеристично и способно привести въ отчаяніе поклонниковъ Сенеки. Какъ бы въ насмшку надъ классической теоріей, которая считала непремннымъ условіемъ всякой трагедіи единство патетическаго настроенія, авторъ назвалъ свою пьесу плачевной трагедіей, полной веселыхъ шутокъ (a lamentable tragedy, mixed full of pleasant mirth). Хотя содержаніе Камбиза заимствовано изъ классическихъ источниковъ (Геродота и Юстина), но обработка его обличаетъ въ автор сознательное желаніе примкнуть къ традиціямъ народнаго театра. Въ художественномъ отношеніи пьеса Престона ниже всякой критики; въ строгомъ смысл, она даже не составляетъ цлаго, законченнаго дйствія: это рядъ сценъ или, лучше сказать, анекдотовъ изъ жизни Камбиза, связанныхъ между собой чисто вншнимъ хронологическимъ способомъ 137). Авторъ очень хорошо зналъ, какія пьесы могутъ имть успхъ въ его время, а потому ни мало не заботился о психологическомъ мотивированіи дйствія и развитіи драматическихъ характеровъ. Чувствуя себя безсильнымъ увлечь публику за собой, онъ счелъ боле практичнымъ поддлаться къ ея вкусу, примниться къ ея требованіямъ; вслдствіе этого успхъ трагедіи Престона можетъ служить барометромъ эстетическаго вкуса англійской публики въ первые годы царствованія Елисаветы. Несомннно, что уровень эстетическаго развитія англійскаго народа находился тогда на весьма низкой степени; вся гамма художественныхъ впечатлній исчерпывалась только двумя нотами — печальной и веселой; причемъ печальное часто смшивалось съ ужаснымъ, а веселое съ каррикатурнымъ; промежуточныя-же ноты, выражавшія боле утонченныя ощущенія, возбуждались весьма слабо. Отъ музыки, псни, театральной пьесы и т. п. народъ требовалъ, чтобъ она или глубоко взволновала его, или разсмшила до слезъ; если же эти результаты достигались вмст одной и той же псней или пьесой — тмъ лучше. Въ то время какъ развитое эстетическое чувство грека систематически удаляло со сцены вс ужасы агоніи, вс возмущающія душу подробности казни, словомъ все, что способно было нарушить гармоническое равновсіе духа, необходимое для полнаго наслажденія прекраснымъ, желзные нервы англичанина, окрпшіе въ суровой школ феодализма, требовали для своего возбужденія сценъ ужаса и крови, удовлетворялись только рзкими и потрясающими сценическими эффектами. Имя это въ виду, мы легко можемъ понять, почему трагедія Престона пользовалась такой популярностью, что даже много лтъ спустя о ней невольно вспомнилъ сэръ Джонъ Фольстафъ въ ту торжественную минуту, когда онъ, принявъ на себя роль короля Генриха IV, собирался прочесть взволнованнымъ голосомъ отеческое увщаніе принцу Гарри 138). Дйствительно, въ ней было много такого, что должно было привести въ экстазъ народную аудиторію XVI в. Мистеріи и моралите давно уже пріучили народъ къ сценическимъ эффектамъ, къ богатому и разнообразному содержанію, къ рзкимъ переходамъ отъ высоко-патетическаго къ грубо-комическому — и вс эти драгоцнныя качества современная публика нашла совмщенными въ трагедіи Престона. Можно себ представить, съ какимъ замираніемъ сердца она слдила за той ужасной сценой, гд, по приказанію Камбиза, съ живаго Сизамна сдираютъ кожу (причемъ сострадательный авторъ убдительно совтуетъ замнить кожу Сизамна другой, фальшивой), какъ потомъ этой кожей обиваютъ стулъ, на которомъ долженъ ссть его сынъ! И такихъ сценъ не одна, а много, потому что пьеса замчательно длинна. Какъ пріятно было посл такихъ сценъ, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ, чувствовать себя цлымъ и невредимымъ, сидя въ уютной комнат, подъ снью англійскихъ законовъ, равно охраняющихъ безопасность какъ самаго знатнаго, такъ и самаго ничтожнаго изъ подданныхъ королевы Елисаветы! Но этимъ не ограничиваются сюрпризы, приготовленные для зрителей предусмотрительнымъ авторомъ. Чтобъ дать имъ вздохнуть и приготовить свои нервы для будущихъ истязаній, онъ пересыпалъ всю пьесу забавными выходками шутовъ, вставилъ между кровавыхъ сценъ цлые комическіе эпизоды, въ которыхъ дйствуетъ популярнйшій характеръ моралите, Порокъ — прототипъ шекспировскаго клоуна — вселившійся на этотъ разъ въ личность Амбидекстера. Вообще вся пьеса, ничтожная въ художественномъ отношеніи, важна какъ реакція противъ гнета классической теоріи, какъ попытка создать трагедію въ дух традиціи стариннаго англійскаго театра. Представителями этихъ традицій являются аллегорическія фигуры — Народный Гласъ (Common's Cry), Народная Жалоба (Common's Complaint), Жестокость (Cruelty) и т. п. Справедливость требуетъ прибавить, что он, впрочемъ, играютъ здсь не главную роль, и авторъ вывелъ ихъ отчасти, какъ украшеніе, отчасти съ цлью замнить ими несвойственные англійской драм греческіе хоры.

Горбодукъ и. Камбизъ могутъ быть названы типическими представителями двухъ школъ, двухъ противоположныхъ теченій въ исторіи англійской драмы. Первая обязана своимъ происхожденіемъ школ и пристальному изученію трагедій Сенеки; вторая, хотя и заимствована изъ классическаго источника, но всецло проникнута традиціями стариннаго народнаго театра. Первая имла успхъ при двор, среди высшаго общества столицы и вызвала нсколько боле или мене удачныхъ подражаній; вторая же, очевидно, предназначалась самимъ авторомъ для народной аудиторіи, вкусамъ которой она послужила въ ущербъ своему внутреннему достоинству. Рзкая, сразу бросающаяся въ глаза противоположность въ стил, характер и композиціи этихъ двухъ пьесъ подала поводъ къ предположенію, что и въ Англіи между придворной и народной драматургіей существовалъ антагонизмъ, подобный тому, какой существовалъ въ то время въ сосдней Франціи. Извстно, что со времени представленія первой правильной французской трагедіи, Клеопатры Жоделя, между придворной и ученой сценой съ одной стороны и народной — съ другой образовалась непроходимая бездна, исключавшая возможность взаимнаго вліянія одной сцены на другую 139). Поэты Плеяды относились съ нескрываемымъ презрніемъ къ народному театру и не разъ заявляли, что они пишутъ для королей и знатныхъ лицъ, а не для народа 140). Они хотли облагородить театръ, сблизивъ его съ тономъ хорошаго общества, съ нравами гостинной и писали свои пьесы, выкроенныя по античной мрк, утонченнымъ и изящнымъ языкомъ салоновъ, тщательно устраняя изъ него все, что хоть сколько нибудь отзывалось простонародностью. Ничего подобнаго этому явленію мы не найдемъ въ Англіи, по крайней мр въ описываемый нами періодъ. Реформа англійской трагедіи, предпринятая Сакввллемъ и его друзьями, не удалась, потому что ея догматическая исключительность шла въ разрзъ съ требованіями народнаго вкуса и съ порывистымъ духомъ вка. Ряды великосвтскихъ поклонниковъ Горбодука съ каждымъ днемъ все боле и боле рдли или даже прямо переходили въ противоположный лагерь. Сохранилось подлинные отчеты лицъ, завдовавшихъ спектаклями, маскарадами и другими придворными увеселеніями (Masters of the Revels) при Елисавет и Іаков I 141). Изъ нихъ мы узнаемъ, что въ десятилтній промежутокъ времени (1571–1581), въ числ пьесъ, игранныхъ въ присутствіи королевы и двора, было нсколько моралите и народныхъ фарсовъ 142). Выборъ пьесъ, предназначавшихся для придворныхъ спектаклей, производился такимъ образомъ: обыкновенно передъ Рождествомъ, Master of the Revels призывалъ къ себ актеровъ важнйшихъ городскихъ труппъ и спрашивалъ, какія пьесы они могутъ лучше сыграть во время предстоящихъ праздниковъ? Актеры, разумется, называли пьесы, бывшія въ слав въ то время и въ которыхъ они уже имли случай прежде отличиться. Пьесы эти предварительно игрались передъ Master'омъ of the Revels, и онъ уже ршалъ, какія изъ предложенныхъ на его выборъ пьесъ, годятся для придворныхъ спектаклей 143). Вотъ почему отчеты о придворныхъ увеселеніяхъ важны не только для характеристики придворнаго, но также и народнаго театра.

При такихъ тсныхъ, само собою установившихся, связяхъ между придворной и народной сценой въ Англіи, нечего удивляться, если классически-образованные придворные драматурги, ежеминутно подвергаясь могучему вліянію народнаго театра, стали по немногу отступать отъ античныхъ традицій и писать въ народномъ дух; вслдствіе чего ихъ произведенія переходили на подмостки народной сцены, а стоустая молва разносила ихъ имена по всей Англіи. Ричардъ Эдвардсъ — директоръ королевской капеллы и придворный драматургъ Елисаветы — который, по выраженію современника, писалъ только для сіятельныхъ ушей (for princes ears), нжные стансы котораго знатныя придворныя дамы знали наизусть 144), пользовался такой популярностью въ народ, что когда въ Оксфорд играли его комедію Палемонъ и Арцита, написанную имъ незадолго до своей смерти, по случаю посщенія Оксфорда Елисаветою въ 1566 г., то отъ большаго скопленія публики верхнія галлереи театральной залы обрушились, при чемъ три человка было убито на мст и нсколько тяжело ранено 145). Извстностью же своей Эдвардсъ былъ обязанъ преимущественно трагедіи Дамонъ и Пиіасъ, куда онъ, вопреки классической теоріи, вставилъ, въ вид интермедіи, цлый народный фарсъ объ Угольщик (Grim, the Collier of Croydon). Равнымъ образомъ изъ тхъ же отчетовъ о придворныхъ спектакляхъ видно, что въ семидесятыхъ годахъ XVI ст., такъ называемая, романтическая драма взяла верхъ надъ классической трагедіей; по крайней мр число пьесъ, заимствованныхъ изъ средневковыхъ сказаній, хроникъ и произведеній новйшихъ итальянскихъ новеллистовъ далеко превышаетъ собой число пьесъ, носящихъ классическія названія.

Фантастическій характеръ народной драмы, неправильность ея постройки, смшеніе трагическаго съ комическимъ и наконецъ ршительное отвращеніе отъ всякихъ правилъ, стснявшихъ свободу фантазіи, возбуждали въ сердц классиковъ опасенія за судьбу родной сцены, особливо въ виду той изумительной популярности, которою пользовались нкоторыя, наиболе неправильныя въ ихъ глазахъ, пьесы. Джоржъ Уэтстонъ (George Whetstone), въ посвященіи своей пьесы Промосъ и Кассандра (1578 г.) извстному противнику театровъ, лондонскому судь, Флитвуду, такъ характеризуетъ художественные пріемы современныхъ ему драматурговъ: "Въ противоположность итальянцамъ и нмцамъ, соблюдающимъ извстныя правила при сочиненіи театральныхъ пьесъ, англичанинъ поступаетъ въ этомъ случа самымъ нелпымъ и безпорядочнымъ образомъ: прежде всего онъ строитъ свое произведеніе на цломъ ряд невозможностей — въ три часа пробгаетъ весь міръ, женится, рождаетъ дтей, которыя въ свою очередь выростаютъ и длаются героями, способными покорять царства и побивать чудовищъ, и въ довершеніе всего вызываетъ самихъ боговъ съ неба и чертей изъ преисподней. Хуже всего то, что фундаментъ этихъ пьесъ не такъ плохъ, какъ плоха и несовершенна ихъ обработка. Нердко, для возбужденія смха зрителей, наши драматурги длаютъ клоуна собесдникомъ короля и перемшиваютъ важныя рчи его шутовскими прибаутками. Они употребляютъ одинъ родъ рчи для всхъ дйствующихъ лицъ, что крайне неприлично, ибо подобно тому, какъ сладкая пснь соловья звучитъ дико въ устахъ желающей ему подражать вороны, такъ и изящная рчь короля неприлична въ устахъ шута. Для хорошей комедіи необходимо, чтобъ старики поучали, чтобъ молодежь носила на себ печать юношескаго легкомыслія, а куртизанки — печать разврата; нужно вс эти роли перемшать такъ, чтобы серьезное поучало и забавное смшило; въ противномъ же случа и вниманіе зрителей будетъ ослаблено и удовольствія будетъ меньше" 146). Въ томъ же дух и почти въ тхъ же выраженіяхъ писалъ объ англійскомъ театр семидесятыхъ годовъ другой современникъ, классически-образованный сэръ Филиппъ Сидней въ своей Защит Поэзіи, составляющей косвенный отвтъ на выходки пуританъ противъ поэзіи и театра 147). Онъ находитъ въ современной ему драм три существенныхъ недостатка: нарушеніе единствъ мста и времени; эпическую растянутость дйствія, несвойственную драм и наконецъ смшеніе трагическаго съ комическимъ. "Наши трагедіи и комедіи, (не безъ причины вызывающія противъ себя столько жалобъ), постоянно нарушаютъ не только правила простаго приличія, но и самые законы поэтическаго творчества. (Повторяю, я говорю только о тхъ, которыя мн самому приходилось видть). Исключеніе составляетъ одинъ Горбодукъ, который, впрочемъ, не смотря на величественные монологи и благозвучныя сентенціи, достигающія высоты стиля Сенеки, не смотря на обиліе нравственныхъ правилъ, которыми онъ прекрасно поучаетъ, удовлетворяя такимъ образомъ истинному назначенію поэзіи, самъ весьма погршаетъ во вншнемъ воплощеніи своего содержанія, что для меня очень прискорбно, ибо эти недостатки мшаютъ ему служить образцомъ для всхъ трагедій. Онъ погршаетъ, какъ относительно времени, такъ и относительно мста — двухъ необходимыхъ условій всякаго вешественнаго дйствія, ибо сцена должна представлять собою только одно мсто; равнымъ образомъ и самый большой періодъ времени, назначаемый для совершенія дйствія Аристотелемъ и здравымъ смысломъ, не долженъ переходить за предлы одного дня, между тмъ какъ въ Горбодук дйствіе продолжается много дней и происходитъ въ различныхъ мстахъ. Если подобныя ошибки встрчаются въ Горбодук, то чего же можно ожидать отъ другихъ пьесъ? Въ нихъ вы увидите съ одной стороны Азію, а съ другой — Африку и кром того много другихъ маленькихъ государствъ, такъ что когда актеръ выходитъ на сцену, онъ прежде всего долженъ предупредить публику, гд онъ находится, иначе никто не пойметъ сюжета пьесы. Дале, вы видите трехъ дамъ, рвущихъ цвты, и вы должны вообразить, что сцена представляетъ садъ. Потомъ вдругъ вы слышите разсказъ о кораблекрушеніи, и ваша вина, если вы не можете принять садъ за скалу. Но вотъ изъ за скалы выходитъ, извергая изъ себя дымъ и пламя, отвратительное чудовище, и бдные зрители принуждены превращать эту скалу въ пещеру. Минуту спустя появляются дв враждебныя арміи, представляемыя четырьмя мечами и шлемами, и чье сердце будетъ такъ жестоко, что не вообразитъ себ настоящаго сраженія? Что до времени, то въ этомъ отношеніи наши драматурги еще великодушне. Положимъ, что молодые принцъ и принцесса влюблены другъ въ друга. Посл многихъ препятствій они соединяются, принцесса длается беременной и производитъ на свтъ прелестнаго мальчика; тотъ въ свою очередь выростаетъ и готовится быть отцомъ — и все это въ продолженіе двухъ часовъ!" Предупреждая возраженіе тхъ, которые могли бы замтить ему, что примры подобныхъ нарушеній единства мста и времени встрчаются у классическихъ писателей, между прочимъ у Плавта и Теренція, авторъ отвчаетъ, что это не доказательство, потому что мы должны подражать достоинствамъ Плавта, а не его недостаткамъ. "Но можетъ быть — продолжаетъ онъ дале — меня спросятъ: какъ же драматизировать такой сюжетъ, такое событіе, которое тянулось много лтъ и происходило въ различныхъ мстахъ? На это я отвчу, что трагедія должна сообразоваться не съ законами исторіи, а съ законами поэзіи. Она не обязана слдовать по пятамъ исторіи, но иметъ полную свободу или изобрсть новый сюжетъ или приноровить историческій сюжетъ къ своимъ цлямъ. Во вторыхъ, людямъ, знающимъ разницу между разсказомъ и сценическимъ представленіемъ, должно быть извстно, что есть много вещей, о которыхъ легко разсказать, но которыхъ нельзя представить. Напр. я могу, не сходя съ мста, говорить о Перу, потомъ перейти къ описанію Калькуты и т. д., на самомъ же дл перенестись въ эти мста я не могу иначе, какъ разв на волшебномъ кон 148); вотъ почему древніе, для того чтобъ сообщить жителямъ случившееся въ прежнее время и въ другихъ мстахъ, употребляли встниковъ." Подобно Уэтстону, Сидней сильно порицаетъ вошедшее у англійскихъ драматурговъ въ привычку смшеніе трагическаго съ комическимъ, вслдствіе чего ихъ пьесы не могутъ быть названы ни правильными трагедіями, ни правильными комедіями. "Королей — говоритъ онъ — длаютъ товарищами шутовъ не потому, чтобы этого требовало содержаніе пьесы; напротивъ того — шута въ три шеи выталкиваютъ на сцену, чтобъ онъ ни къ селу, ни къ городу приплелъ къ торжественному дйствію нсколько своихъ неприличныхъ выходокъ; оттого происходитъ, что ихъ пестрыя трагикомедіи не возбуждаютъ вы состраданія, ни удивленія, ни настоящей веселости". Въ заключеніе Сидней объясняетъ, почему онъ такъ распространился о театральныхъ представленіяхъ. По его словамъ, онъ это сдлалъ потому, что считаетъ драму однимъ изъ важнйшихъ родовъ поэзіи и еще потому, что ни одинъ родъ поэтическихъ произведеній не пользуется такою популярностью въ Англіи и ни однимъ больше не злоупотребляютъ, такъ что въ послднее время драма стала походить на дочь, которой дурныя манеры, свидтельствующія о дурномъ воспитаніи, едва ли могутъ приносить много чести ея матери — поэзіи 149).