Чтение онлайн

Приведенные нами отзывы Уэтстона и Сиднея, заключающіе въ себ мткую, хотя и одностороннюю, характеристику современнаго имъ театра, важны еще въ другомъ отношеніи — какъ выраженіе ходячихъ воззрній классической школы на задачи драматическаго искусства. Классики ясно сознавали недостатки англійской драмы, — неуклюжесть ея постройки, отсутствіе вкуса, сказочность содержанія, грубость сценическихъ эффектовъ и т. д., но выходъ изъ этого хаотическаго состоянія они видли единственно въ рабскомъ подражаніи древнимъ образцамъ и притомъ такимъ, которые сами отзывались упадкомъ вкуса. Они сравнивали современную имъ драму не съ величавыми произведеніями Эсхила, не съ стройной, какъ дорическій храмъ, трагедіей Софокла, но съ бездушно-правильными, холодно-риторическими трагедіями Сенеки. За исключеніемъ Сиднея, ни у одного изъ современныхъ критиковъ не замтно слдовъ непосредственнаго знакомства съ греческой драмой или хоть по крайней мр съ Піитикой Аристотеля 150). Свои теоретическія воззрнія они заимствовали изъ Ars Poetica Горація, но всего боле изъ модной въ то время Піитики Скалигера (1561 г.) — сухаго систематика, который не понималъ духа драматической поэзіи и ставилъ Сенеку выше Эврипида 151). Отъ вліянія Скалигера не могъ уберечься даже такой солидный умъ, какимъ, безспорно, былъ сэръ Филиппъ Сидней. Извстно, что Скалигеръ называлъ сентенціи основными столбами всего трагическаго зданія и утверждалъ, что трагедія должна не только трогать, но и поучать. Мы видли, что тотъ же взглядъ проводилъ Сидней въ своемъ разбор Горбодука. Нечего посл того удивляться, что англійская критика, вооруженная такимъ несовершеннымъ критическимъ аппаратомъ, какъ Піитика Скалигера, не могла подняться выше мелочей, вншнихъ особенностей стиля и оставалась слпа передъ многими существенными красотами англійской драмы, заключавшими въ себ зерно богатаго развитія. Но то, что упустили изъ виду лучшіе умы эпохи, горячо принимавшіе къ сердцу успхи роднаго драматическаго искусства, не ускользнуло отъ зоркаго взгляда врага. Ненависть оказалась на этотъ разъ гораздо проницательне любви. Извстный пуританинъ Госсонъ, бывшій самъ драматическимъ писателемъ и впослдствіи преслдовавшій театръ со всею яростью и іезуитизмомъ ренегата, мимоходомъ, въ нсколькихъ словахъ превосходно очертилъ достоинства современной ему драмы и то обаятельное впечатлніе, которое она производила на зрителя. "Когда, говоритъ онъ, на нашей сцен изображается какая-нибудь любовная исторія, то (помимо того, что самый предметъ способенъ ввести человка въ соблазнъ) она является передъ зрителемъ, облеченная въ одежду сладкихъ словъ, удачно-подобранныхъ эпитетовъ, сравненій, гиперболъ, аллегорій, двусмысленностей, украшенная такими прекрасными и свойственными предмету выраженіями, такимъ живымъ и увлекательнымъ дйствіемъ, что ядъ разврата нечувствительно проникаетъ въ сердце и погружаетъ насъ въ могильный сонъ" 152). А Колльеръ заподозриваетъ правдивость свидтельства Госсона единственно на томъ основаніи, что въ его интересахъ было изобразить театральныя представленія въ самомъ привлекательномъ и обольстительномъ свт и тмъ самымъ преувеличить опасность, которая, по его мннію, грозила обществу отъ ихъ распространенія 153). При всемъ нашемъ уваженіи къ ученому авторитету Колльера, мы позволяемъ себ взглянуть на показанія Госсона съ другой точки зрнія. Колльеръ упустилъ изъ виду, во-первыхъ, что Госсонъ признаетъ не вс пьесы одинаково опасными для общественной нравственности, а только т изъ нихъ, гд трактуется о любви, и во-вторыхъ, что, по его мннію, опасность эта зависитъ не столько отъ самаго предмета, сколько отъ обольстительнаго способа его изображенія. Если бы, составляя свой обвинительный актъ противъ современной драмы, Госсонъ постоянно руководствовался соображеніями, приписываемыми ему Колльеромъ, то безъ всякаго сомннія слды подобныхъ умышленныхъ восхваленій и преувеличеній не замедлили бы оказаться и въ другихъ частяхъ его трактата; онъ могъ бы, напр., выставить на видъ властямъ, что убійства и другія преступленія, которыми кишатъ, такъ называемыя, Исторіи (Histories), ожесточаютъ сердце зрителя, что посредствомъ созерцанія искусно изображенныхъ злодйствъ логика преступленія нечувствительно закрадывается въ душу и мало по малу влечетъ его самого въ преступленію и т. п. Однако ничего подобнаго онъ не сказалъ объ историческихъ пьесахъ по всей вроятности потому, что, вслдствіе ихъ полнйшей ничтожности, онъ считалъ ихъ совершенно безвредными. Какъ видно, Госсонъ очень хорошо понималъ, что только та пьеса можетъ произвести глубокое впечатлніе, гд авторъ силою своего таланта съуметъ заставить зрителя увровать хоть на минуту въ дйствительность происходящаго предъ нимъ дйствія, гд онъ съуметъ затронуть въ зрител общечеловческія струны, всегда готовыя сочувственно отозваться на первый вздохъ любви, томленіе разлуки и радость свиданія. Этимъ драгоцннымъ качествомъ производить въ душ зрителя иллюзію, затрогивая въ немъ общечеловческія струны, не обладали ни историческія, ни фантастическія пьесы, и мы знаемъ, какъ презрительно отозвался о нихъ заклятый врагъ театра, видя въ нихъ противниковъ, которые не стоятъ удара (см. примч. 149). Но вотъ ему попалось на глаза нсколько пьесъ, трактующихъ о предметахъ любовнаго содержанія. Онъ былъ пораженъ правдивостью ихъ изображеній, естественнымъ ходомъ дйствія, страстными, дышащими нгой и увлеченіемъ, монологами и не замедлилъ прокричать ихъ опасными для общественной нравственности. Мы будемъ не далеки отъ истины, если скажемъ, что, по мннію Госсона, опасность, могущая произойти отъ нихъ, находилась въ прямой зависимости отъ ихъ эстетическаго достоинства. Такимъ образомъ изъ показанія злйшаго врага театральныхъ представленій слдуетъ, что англійскіе драматурги семидесятыхъ годовъ съ особеннымъ успхомъ разработывали одинъ родъ трагедій, а именно — любовныя драмы и что своимъ успхомъ, возбудившимъ страшную бурю въ пуританскомъ лагер, эти пьесы обязаны почти исключительно своимъ драматическимъ достоинствамъ. Мы тмъ боле считаемъ себя въ прав сдлать подобное заключеніе, что свидтельство Госсона вполн подтверждается всмъ тмъ, что мы знаемъ о художественномъ характер современной ему драмы. Дйствительно, если тогдашняя нестройная, только что начинавшая выходить изъ хаотическаго состоянія, драма и могла чмъ нибудь произвести глубокое впечатлніе на зрителя, то разв своей поэтической, страстной, горячо-прочувствованной дикціей и живымъ, увлекательнымъ дйствіемъ — качествами, которыя въ ней такъ поразили Госсона. Драматурги той эпохи мало заботились о стройности общаго плана, о художественной отдлк мелочей, о правильномъ мотивированіи дйствія, но за то они обратили все свое вниманіе на жизненный нервъ всякаго сценическаго представленія — драматическое дйствіе. Во имя этой цли они пренебрегали всми правилами, жертвовали всми тонкостями технической отдлки. Оттого, отъ ихъ произведеній, несмотря на первобытную неуклюжесть постройки, ветъ непочатой силой; изъ нихъ бьютъ горячимъ ключемъ поэзія и мысль. Впослдствіи мы намрены еще не разъ возвратиться къ этому предмету, а теперь скажемъ нсколько словъ о судьбахъ англійской комедіи.

Процессъ преобразованія интерлюдій и сатирическихъ моралите въ правильную комедію совершался очень быстро и безъ всякой борьбы, можетъ быть потому, что преобразованіе касалось только вншней технической стороны и оставляло въ поко духъ, содержаніе и любимые характеры народной комедіи, которые по прежнему продолжали оставаться глубоко-національными. Комедія Misogonus, не смотря на свое классическое названіе и греко-латинскія имена дйствующихъ лицъ, въ сущности такое же народное произведеніе какъ и Иголка бабушки Гортонъ (Gammer Gurton's Needle) — пятиактный фарсъ изъ жизни фермеровъ, сочиненный Джономъ Стилемъ, впослдствіи епископомъ батскимъ, и игранный студентами кембриджскаго университета въ 1566 г. Въ обихъ пьесахъ, поразительно напоминающихъ собой интерлюдіи Гейвуда, главную роль играютъ шуты Какургъ и Дикконъ, все время потшающіе публику своими шутовскими пснями и прибаутками. Въ интерлюдіи Непослушное дитя (The Disobedient Child) вмсто шута выведенъ на сцену самъ дьяволъ, весьма наивно предостерегающій дйствующихъ лицъ отъ своихъ собственныхъ козней 154). Такими незатйливыми созданіями народнаго юмора былъ наполненъ весь репертуаръ англійской комедіи. Между тмъ знакомство съ классической и въ особенности съ итальянской комедіей, гд уже блистали имена Маккіавели, Аріосто и др., все боле и боле распространялось въ англійскомъ обществ; слдствіемъ этого знакомства были попытки придать народной комедіи боле утонченный характеръ, замнить ея грубые эффекты, состоявшіе въ дракахъ и шутовскихъ проказахъ, остроумно придуманными комическими положеніями и обогатить ея содержаніе картинами нравовъ высшаго общества, заимствованными изъ иностранныхъ источниковъ. Это новое направленіе нашло себ поддержку при двор, гд вліяніе Италіи было особенно сильно и блестящаго представителя въ лиц Лилли, произведенія котораго, написанныя прянымъ, аффектированнымъ языкомъ, напоминающимъ стиль итальянскихъ петраркистовъ, наложили неизгладимую печать на всхъ послдующихъ драматурговъ, не исключая и самого Шекспира.

Съ конца XV в. культура Италіи начинаетъ оказывать весьма замтное вліяніе на европейскую жизнь. Возрожденіе наукъ естественнымъ образомъ должно было возбудить удивленіе къ стран, которой выпала на долю завидная роль служить посредницей между античной цивилизаціей и остальнымъ человчествомъ. Въ Англіи, Германіи и Франціи вошло въ обычай отправлять молодыхъ людей въ Италію для изученія греческаго языка, преподаваемаго бжавшими изъ Константинополя греками, а также для усовершенствованія въ философскихъ и юридическихъ наукахъ. Толпы иностранцевъ всхъ національностей посщали юридическіе курсы Гварини въ Феррар и тснились вокругъ кафедры Помпонадди въ Паду, проводившаго подъ носомъ у инквизиціи свои смлые раціоналистическія воззрнія. Не мене науки привлекала "варваровъ свера" къ униженной чужеземнымъ завоеваніемъ и порабощенной своими домашними тиранами красавиц юга роскошная жизнь итальянскихъ городовъ, проникнутая изящнымъ эпикуреизмомъ и самими тонкими умственными наслажденіями. Они падали въ прахъ передъ чудесами искусства и внутренно стыдились, сравнивая свои поросшіе мхомъ угрюмые замки съ граціозными мраморными дворцами Венеціи и Флоренціи. Въ XVI в. Италія играла ту же роль, которая впослдствіи была предоставлена Франціи — она была безапелляціоннымъ судьей въ дл моды и вкуса и идеаломъ всхъ европейскихъ госусарствъ. Государи Франціи и Англіи считали за особенную честь оказывать гостепріимство итальянскимъ художникамъ и ученымъ, которымъ по чему бы то ни было приходилось покинуть родину. При двор Франциска I жили архитекторъ Виньоле, скульпторъ Бенвенуто Челлини и живописецъ Приматиче, украсившій Фонтенебло произведеніями своей игривой и фантастической кисти. Но можетъ быть нигд, не исключая и самой Франціи, итальянская культура не находила такихъ восторженныхъ поклонниковъ, какъ въ далекой и туманной Англіи. Для огромнаго большинства людей сколько нибудь образованныхъ слово итальянскій было синонимомъ изящнаго, утонченнаго, классическаго. Итальянскій врачъ Джироламо Кардано, постившій Англію въ 1552, свидтельствуетъ, что пристрастіе англичанъ ко всему итальянскому доходило до смшнаго. "Англичане, говоритъ онъ, подражаютъ намъ даже въ одежд; они гордятся тмъ, что хоть въ этомъ отношеніи могутъ приблизиться къ намъ, и потому стараются изо всхъ силъ усвоить себ наши манеры и покрой платья. Справедливо, что вс европейскіе варвары любятъ итальянцевъ боле нежели какой нибудь другой народъ въ Европ" 155). Называя европейцевъ варварами, Кардано впрочемъ настолько скроменъ, что не считаетъ любовь ихъ къ своимъ соотечественникамъ законной данью дикаря представителю высшей культуры и, недоумвая, чмъ объяснить ее, приписываетъ ее тому, что иностранцы вообще плохо знаютъ итальянцевъ и не подозрваютъ всей ихъ нравственной гнусности. Впрочемъ, на этотъ счетъ Кардано жестоко ошибался, по крайней мр относительно англичанъ. Мы знаемъ не мало примровъ, что англичане, отправлявшіеся въ Италію съ самыми радужными мечтами, съ самыми идеальными представленіями о классической стран науки и искусства, возвращались оттуда глубоко разочарованные и жизнью и людьми. Отъ ихъ проницательнаго взора не ускользнуло, что подъ блестящей вншностью итальянской культуры таился. червь разложенія. Темныя стороны итальянской жизни — отсутствіе твердыхъ нравственныхъ убжденій и религіознаго чувства, платонизмъ на язык и развратъ въ сердц — не искупались въ ихъ глазахъ никакими утонченностями цивилизаціи, никакими чудесами искусства. Роджеръ Ашэмъ, сколько извстно, первый сталъ предостерегать своихъ соотечественниковъ противъ путешествій въ Италію, увряя, что при настоящихъ обстоятельствахъ, это путешествіе не принесетъ ничего кром вреда. "Италія, писалъ онъ около 1570 г. не та теперь, что была прежде; пороки заступили мсто ея прежнихъ доблестей; пороки причиной того, что она теперь рабствуетъ тмъ народамъ, которые прежде служили ей, а потому молодымъ людямъ нечего хать туда учиться мудрости и добрымъ нравамъ" 156). Другой, столь же наблюдательный путешественникъ, сэръ Филиппъ Сидней, хотя и не раздляетъ вполн воззрній Ашэма на нравственный характеръ итальянцевъ, но за то относится весьма критически къ итальянской наук и находитъ, что между итальянскими учеными рдко можно встртить людей, которые, обладая солидными познаніями, не прибгали бы къ фраз и софизмамъ, такъ что иностранецъ, вращаясь между ними, можетъ пріобрсть боле ложныхъ понятій о вещахъ, чмъ гд бы то ни было въ другомъ мст 157).

Едва ли нужно говорить, что совты Ашэма, Сиднея и другихъ ригористовъ были гласомъ вопіющаго въ пустын. Потокъ общественныхъ симпатій, направленный въ одну сторону силой историческихъ обстоятельствъ, не могъ измнить своего теченія. Англійское юношество по прежнему стремилось въ Италію и, усвоивъ себ эпикурейскій взглядъ на жизнь и утонченныя манеры тамошнихъ денди, съ легкой примсью скептицизма и модной разочарованности, чувствовало себя не дома, среди родной обстановки, смотрло съ пренебреженіемъ на наивную грубость саксонскихъ нравовъ — черта, подмченная Шекспиромъ и осмянная имъ устами остроумной Розалинды 158). При двор по прежнему продолжалъ господствовать модный жаргонъ, испещренный итальянскими concetti, антитезами и миологическими намеками, предназначенными свидтельствовать объ учености собесдниковъ. Придворные Елисаветы изъ всхъ силъ старались совмстить въ своихъ особахъ вс т качества, которыя знаменитый авторъ Il libro del Cortegiano считалъ необходимой принадлежностью придворнаго кавалера 159). Знакомство съ итальянскимъ языкомъ и литературой было сильно распространено при двор и въ высшихъ сферахъ общества, и Джордано Бруно пріятно изумился, услышавши свой родной языкъ въ устахъ королевы и ея приближенныхъ 160). Рядомъ съ этимъ непосредственнымъ, такъ сказать, соціальнымъ вліяніемъ Италіи шло другое — литературное, проникавшее гораздо глубже во вс слои общества. Итальянскія воззрнія распространялись въ англійскомъ обществ, благодаря обширной литератур переводовъ итальянскихъ поэтовъ и новеллистовъ, которая, по свидтельству современника, ежегодно увеличивалась новыми вкладами 161).

Такимъ образомъ, благодаря вліянію литературы съ одной стороны и соціальному вліянію, проникавшему путемъ двора и салоновъ, съ другой; къ англійскому языку былъ мало по малу привитъ искусственный складъ рчи, преобладаніе формы надъ содержаніемъ, погоня за стиллистическими эффектами, словомъ, вс недостатки, господствовавшіе тогда въ итальянской жизни и литератур 162); а изъ этого слдуетъ, что нтъ ничего ошибочне мннія, будто Лилли былъ изобртателемъ того цвтистаго, манернаго, уснащеннаго аллегоріями, сравненіями, антитезами и другими риторическими побрякушками стиля, который отъ имени главнаго героя его романа получилъ названіе эвфуизма 163).

Джонъ Лилли родился въ 1554 г., за десять лтъ до Шекспира, воспитывался въ Оксфорд, гд въ 1575 г. получилъ степень магистра искусствъ (Master of Arts). Подобно Гейвуду, онъ еще на школьной скамь выказалъ любовь къ поэзіи, веселый и остроумный складъ ума и ршительное нерасположеніе къ господствовавшей тогда схоластической метод преподаванія. Впослдствіи при всякомъ удобномъ случа онъ издвался надъ схоластической логикой и ея обветшалымъ орудіемъ — силлогизмомъ. Покровительство Борлея открыло ему доступъ въ высшее общество столицы и даже ко двору. Передъ талантливымъ и честолюбивымъ юношей открылась широкая дорога, ведущая къ почестямъ и богатству. Нужно было только обратить на себя вниманіе Елисаветы, — и тогда карьера его наврное обезпечена. И вотъ, едва достигши двадцатипятилтняго возраста, Лилли дебютируетъ романомъ Эвфуэсъ или Анатомія Остроумія (1579 г.), сразу доставившимъ ему громкую извстность въ литератур 164). Впрочемъ, успхомъ своимъ Лилли былъ обязанъ не столько художественнымъ достоинствамъ своего произведенія, сколько тому, что Лилли въ немъ возвелъ въ перлъ созданія изысканный, приторно-манерный складъ рчи, бывшій въ мод въ тогдашнихъ салонахъ. Еще не успли утихнуть толки, возбужденные первой частью романа, какъ появилась вторая (1580 г.), гд между прочимъ находится описаніе Англіи и двора Елисаветы. Высшее общество пришло въ восторгъ отъ льстиваго зеркала, преподнесеннаго ему здсь рукою Лилли и осыпало молодаго автора похвалами и поощреніями. Лилли былъ оставленъ при двор въ качеств драматурга; обязанностью его было ежегодно сочинять пьесы для придворныхъ спектаклей и завдывать ихъ постановкой. Хотя эта должность не давала ему обезпеченнаго положенія, но Лилли все таки ршился принять ее, въ надежд, что рано или поздно труды его будутъ оцнены королевой и что въ далекомъ будущемъ онъ получитъ косвеннымъ образомъ общанное ему мсто Master'а of the Revels, которое обезпечитъ его на всю жизнь. Но Лилли жестоко обманулся въ своихъ разсчетахъ. Десять лтъ трудился онъ, ежедневно жертвуя своей нравственной и художественной самостоятельностью и получая самое скудное вознагражденіе, а желанное мсто было также далеко отъ него, какъ и въ первый день службы. Положеніе его было тмъ боле непріятно, что, разставшись съ Борлеемъ, при особ котораго онъ нкоторое время занималъ должность домашняго секретаря, онъ окончательно лишился всякихъ средствъ къ жизни. Тогда, утомившись безплодными ожиданіями, онъ ршился, наконецъ, самъ напомнить о себ королев. До насъ дошли два собственноручныхъ письма Лилли въ Елисавет. Въ первомъ изъ нихъ онъ жалуется на несправедливость судьбы по отношенію къ себ и проситъ королеву отпустить его въ деревню, гд бы онъ могъ въ своемъ, крытомъ соломой, коттэдж писать уже не комедіи, а разв молитвы за ея счастливую и долгую жизнь и раскаяваться, что такъ долго разыгрывалъ роль дурака. Зная характеръ Елисаветы, мы имемъ полное право предположить, что тонкая иронія, которой проникнуто заключеніе письма, не могла ей понравиться; по крайней мр просьба Лилли не была уважена, и положеніе его ни на волосъ не измнилось къ лучшему. Прождавъ еще три года, Лилли написалъ новое письмо, полное еще боле горькихъ жалобъ на судьбу. "Тринадцать лтъ я состою на служб у В. В., но не выслужилъ ничего. Двадцать друзей, которые хотя и увряютъ меня въ своей врности, но весьма медленны на услугу. Тысяча надеждъ — и ничего; сотня общаній — и въ конц концовъ тоже ничего. Такимъ образомъ если сложить вмст друзей, надежды, общанія и потраченное время, — въ результат окажется нуль. За то покрайней мр моя послдняя воля будетъ не долга: я завщаю моимъ кредиторамъ — терпніе; безконечную скорбь — друзьямъ и моему семейству — безпорочную нищету" 165). Должно полагать, что и это письмо не произвело никакихъ счастливыхъ перемнъ въ судьб Лилли, потому что онъ въ скоромъ времени оставилъ дворъ навсегда и жилъ въ неизвстности до самой смерти своей, послдовавшей въ 1606 г.

При обсужденіи драматическихъ произведеній Лилли, мы постоянно должны имть въ виду то несамостоятельное положеніе, которое занималъ при двор ихъ авторъ. Хотя, при отношеніяхъ существовавшихъ между придворной и народной сценой въ Англіи, переходъ пьесы съ одной сцены на другую былъ дломъ весьма обыкновеннымъ, все-таки однакожъ не нужно забывать, что драмы Лилли въ большей части случаевъ были ничто иное какъ pieces d'occasion, первоначально назначенныя для придворныхъ спектаклей. Уже изъ одного этого обстоятельства намъ объясняются не только сюжеты нкоторыхъ комедій Лилли, но и самый способъ ихъ обработки. Лилли не принадлежалъ къ числу тхъ могучихъ и властительныхъ талантовъ, которые невольно увлекаютъ зрителей въ идеальный міръ, созданный ихъ фантазіей; ему оставалось почтительно слдовать за своей аудиторіей, приноравливаясь къ ея вкусамъ и льстя ея симпатіямъ. Притомъ же и тлетворное вліяніе придворной атмосферы, гд все дышало лестью и раболпствомъ, могло еще боле способствовать тому, чтобы убить въ немъ всякую смлость мысли и самостоятельность взгляда. Лилли находился въ незавидномъ и унизительномъ положеніи наемнаго поэта, которому благосклонная улыбка мецената замняетъ внутреннее довольство художника своимъ произведеніемъ. Въ эпилог къ одной изъ своихъ лучшихъ пьесъ 166), представленной въ присутствіи Елисаветы и всего двора, Лилли не усомнился сказать, что одобреніе королевы есть въ его глазахъ единственное мрило достоинства его произведеній. "Мы сами не можемъ судить, (сказалъ онъ, обращаясь къ Елисавет), что такое нашъ трудъ — кусокъ желза или слитокъ золота? Вашему величеству предстоитъ ршить, куда онъ годится — на кузницу или на монетный дворъ? Ибо такъ какъ ничто не можетъ быть названо блымъ до тхъ поръ, пока существо, его сотворившее, не признаетъ его такимъ, такъ точно и наше произведеніе не можетъ почесться хорошимъ во мнніи другихъ, пока его достоинства не будутъ признаны нами самими. Что же до насъ, то мы похожи на воскъ, изъ котораго ваше величество можете лпить голубей или коршуновъ, розу или крапиву, лавръ для побднаго внка или бузину для немилости" 167).

Раболпный тонъ этихъ словъ непривычно звучитъ въ ушахъ современнаго читателя и бросаетъ тнь на характеръ произносившаго ихъ, но мы погршили бы противъ истины, еслибы стали прилагать къ прошедшему современную нравственную мрку. Въ т времена такой способъ обращенія къ царственнымъ особамъ былъ не только вполн обыкновеннымъ, но даже обязательнымъ. Чувство собственнаго достоинства — какъ и всякое другое чувство — иметъ свою исторію и свои эпохи развитія. То, что насъ справедливымъ образомъ возмутило бы въ писател нашего времени, призваннаго служить общественнымъ интересамъ, является вполн понятнымъ и даже извинительнымъ въ драматург XVI в., когда литература только что начинала становиться на свои собственныя ноги и нердко принуждена была питаться крупицами, падавшими ей съ трапезы знатныхъ. Конечно, и тогда были люди, сознававшіе высокое значеніе писателя, цнившіе свою нравственную независимость выше всхъ земныхъ благъ 168), но число такихъ личностей было весьма незначительно и ихъ нельзя принимать въ разсчетъ при оцнк общаго положенія литературы въ данный періодъ. Лессингъ въ одномъ мст высказалъ глубокую мысль, что нравственный характеръ человка портится не только въ обществ людей, стоящихъ ниже его по умственному и нравственному развитію, но даже въ сред личностей совершенно ему ровныхъ. Для того, чтобы идти впередъ и не изнемочь въ жизненной борьб, человку нужно опираться на сочувствіе людей, жизнь которыхъ могла бы ему въ тоже время служить нравственнымъ примромъ, общество которыхъ невольно заставляло бы его пристально слдить за собой и, такъ сказать, нравственно охорашиваться. Лилли же пришлось жить въ растлнной атмосфер придворныхъ интригъ, гд успхъ освящалъ всякое темное дло, гд раболпство было возведено въ систему, а нравственная независимость считалась чуть ли не преступленіемъ. Если такіе гордые, вполн обезпеченные и независимые люди, какъ Сидней, Эссексъ, Рэлей, на каждомъ шагу самымъ безсовстнымъ образомъ льстили Елисавет, то могъ ли иначе поступать бдный поставщикъ пьесъ для придворныхъ спектаклей, сынъ плебея (plebei filius — такъ онъ названъ въ спискахъ студентовъ оксфордскаго университета) Джонъ Лилли? Гд онъ могъ найдти образцы для подражанія, когда вокругъ него все лгало, льстило и угодничало?

Первымъ дебютомъ Лилли на поприщ придворной драматургіи была комедія Женщина на лун (The Woman in the Moon), родъ драматической пасторали, многочисленные образцы которой могла представить автору современная итальянская литература 169). Сюжетомъ своей пьесы Лилли избралъ исторію первой женщины, Евы классическаго міра — Пандоры, а мстомъ дйствія — Утопію, идеальную страну всеобщаго равенства и благополучія, восптую Томасомъ Моромъ. Жители этой счастливой страны, пастухи, пользовались всми благами міра, но имъ не доставало того, что длаетъ жизнь всего миле и краше, словомъ, имъ не доставало — женщины. И вотъ, по усиленной просьб пастуховъ, Природа одушевляетъ статую Пандоры и надляетъ ее всми физическими и нравственными совершенствами. Къ несчастію, именно эти самыя совершенства возбуждаютъ зависть другихъ планетъ, которыя ршаются испортить дло Природы, вселивъ въ душу Пандоры разныя дурныя страсти. Подъ вліяніемъ Сатурна она длается злой и своенравной и гонитъ прочь пастуховъ, пришедшихъ выразить ей свои восторги. Затмъ Юпитеръ наполняетъ сердце Пандоры ненасытной жаждой власти и могущества, которая не можетъ найдти себ удовлетворенія въ скромномъ быту пастуховъ и требуетъ лести и безусловнаго послушанія. Добрые пастухи, не зная, какая изъ планетъ владетъ въ данную минуту сердцемъ Пандоры, постоянно попадаютъ въ просакъ. Одинъ разъ, находясь въ воинственномъ настроеніи, навянномъ ей Марсомъ, Пандора не только гонитъ пастуховъ прочь отъ себя, но даже одного изъ нихъ, Стезіаса, жестоко ранитъ копьемъ. Впослдствіи, конечно, находясь вид вліяніемъ кроткихъ и живительныхъ лучей Солнца, она горько раскаявается въ своей жестокости, проситъ прощенія у оскорбленныхъ ею пастуховъ, а наиболе пострадавшаго за свою преданность къ ней, Стезіаса, даже избираетъ себ въ мужья. Стезіасъ уходитъ въ восторг, чтобы сдлать необходимыя приготовленія съ свадьб, но въ это время наступаетъ очередь Венеры, и Пандора вдругъ мняетъ свой характеръ и длается влюбчивой, втренной и сладострастной. Не довольствуясь четырьмя пастухами, которымъ она поочередно объясняется въ любви, она обращаетъ вниманіе на своего слугу Гунофила, находя его на этотъ разъ необыкновенно красивымъ юношей.

Гунофилъ. Госпожа, вотъ травы, могущія исцлить рану Стезіаса.

Пандора. Милый Гунофилъ, подай мн эти травы. Скажи мн, гд ты ихъ нарвалъ, милый мальчикъ?

Гунофилъ. На лугахъ, принадлежащихъ пастуху Леарху.

Пандора. Я боюсь, что Купидонъ бродитъ по этимъ лугамъ. Мн кажется, что я видла его страшную голову между листьевъ.

Гунофилъ. А я видлъ его лукъ и золотой колчанъ.

Пандора. Хотя ты меня морочишь, но я вижу въ этомъ доброе предвщаніе. Твои травы произвели удивительное дйствіе. Не происходить-ли, чего добраго, ихъ цлебная сила отъ твоихъ рукъ? Покажи мн твои руки, мой прекрасный мальчикъ.

Гунофилъ. Очень можетъ быть, что и такъ, ибо я уже давно не мылъ ихъ.

Пандора. О такіе нжные пальцы могутъ быть разв только у юпитерова Ганимеда. Гунофилъ, я умираю отъ любви къ теб.

Гунофилъ. Достоинъ-ли я того, госпожа, чтобы вы умирали отъ любви ко мн?