Чтение онлайн

Манесъ, А. знаешь что: если я попаду въ тюрьму, то тло мое будетъ также безсмертно, какъ и душа.

Граникь. Какимъ образомъ?

Манесъ. Разв ваши учители никогда не говорили вамъ о томъ, что душа безсмертна?

Граникъ. Говорили.

Манесъ. И что тло есть темница души.

Граникъ. Врно.

Манесъ. Значитъ, чтобъ сдлать тло безсмертнымъ, нужно посадить его въ темницу.

Граникъ. Вотъ вздоръ.

Псиллъ. Ужь это слишкомъ глупо.

Манесъ. Изъ этого обращика вы можете видть, какъ тяжело голодающее остроуміе. Вслдствіе этого я предлагаю идти ужинать къ Гранику. Платонъ безспорно лучшій изъ философовъ; утромъ онъ въ школ, за то въ обденное время всегда въ кухн.

Остроумные діалоги Лилли имли большое вліяніе на всю послдующую англійскую комедію. Стоитъ сравнить приведенную нами сцену со множествомъ подобныхъ сценъ въ раннихъ произведеніяхъ Шекспира или хоть съ разговоромъ могильщиковъ въ Гамлет, чтобы убдиться въ томъ, сколько геніальный драматургъ былъ обязанъ своему забытому предшественнику.

Мы позволимъ себ заключить наши, и безъ того слишкомъ многочисленныя, выписки изъ произведеній Лилли еще одной прекрасно веденной сценой, въ которой авторъ ловко воспользовался разговоромъ шутовъ, чтобы посмяться надъ остатками средневковыхъ воззрній въ современной жизни и наук. Мимоходомъ замтимъ, что эти комическіе эпизоды въ пастораляхъ Лилли имютъ большое значеніе для исторической критики, ибо только въ нихъ можно подсмотрть отношеніе автора къ движенію современной общественной мысли. Прилагаемую сцену мы заимствуемъ изъ комедіи Лилли Сафо и Фаонъ. Разговоръ происходитъ между слугой Пандіона, Молюсомъ и пажемъ придворнаго кавалера, Критикусомъ.

Молюсъ. Ты приходишь во время, Критикусъ; по-крайней-мр я не буду одинъ. Ну скажи, что новаго?

Критикусъ. Да новаго то, что завтра у насъ будетъ отчаянный бой между двумя людьми, на всхъ родахъ оружія, отъ алебарды до шпильки — включительно.

Молюсъ. А ты все говоришь объ этихъ турнирахъ. Скажи мн на милость, отчего это при двор постоянно говорятъ о ранахъ, копьяхъ, храбрости и т. д. Разв человка слдуетъ уважать за то, что онъ ищетъ опасностей?

Критикусъ. О не говори такъ, Молюсъ, и берегись храбрецовъ! Человкъ, который смотритъ надменно и носитъ рукоять кинжала ниже своего пояса, всегда увренъ въ себ и всегда можетъ встртиться въ чистомъ пол одинъ на одинъ съ кмъ угодно.

Молюсъ. Что же можетъ выйти изъ этой встрчи.

Критикусъ. Опасность и смерть.

Молюсъ. Если смерть такъ похвальна, то по моему, тотъ кто умираетъ отъ обжорства столько же заслуживаетъ названія храбреца, какъ и тотъ, кто умираетъ отъ меча.

Критикусъ. Какъ такъ?

Молюсъ. Если я на полный желудокъ съмъ изрядный кусокъ сала, да закушу жареной говядиной, да запью все это соотвтственной пропорціей пива, ну словомъ, съмъ все, отъ чего только можно умереть, то разв я не также храбръ, рискуя умереть дома, какъ другой, рискуя умереть на пол битвы?

Критикусь. Нечего сказать — храбрый рыцарь!

Молюсъ. Какъ хочешь, а я буду стоять на своемъ; если храбростью называется исканіе смерти, то гд бы ни умеръ человкъ, онъ во всякомъ случа храбръ.

Къ разговаривающимъ подходитъ циклопъ Калифо, прислужникъ Вулкана, весь выпачканный сажей. Одинъ видъ его неуклюжей и глупой фигуры возбуждаетъ смхъ въ собесдникахъ и одному изъ нихъ, именно Молюсу, приходитъ на мысль посмяться надъ простакомъ и съ помощью силлогизма доказать ему, что онъ чертъ.

Молюсъ. Калифо, хочешь я докажу теб что ты чертъ.

Калифо. Если докажешь, я поклянусь, что ты богъ.

Молюсъ. Чертъ, вдь, черенъ.

Калифо. Да. Ну что мн до этого за дло?

Молюсъ. Ты тоже черенъ.

Калифо. Положимъ, такъ. Да теб то что изъ этого за польза?

Молюсъ. Слдовательно, ты чертъ.

Калифо. Я отвергаю это.

Молюсъ. Не имешь права, потому что это заключеніе, вытекающее изъ двухъ предыдущихъ посылокъ.

Калифо. На зло всмъ заключеніямъ, я это отвергаю. Я отвергаю все то, въ силу чего ты меня сдлалъ чертомъ. Но слушай: ты ученый, а я простой человкъ и умю дйствовать только молотомъ. Что ты скажешь, если я докажу теб, что ты кузнецъ.

Моаюсъ. Скажу, что ты также ученъ какъ я.

Калифо. Я докажу это, непремнно докажу, или….

Критикусъ. Или что?

Калифо. Или совершенно не докажу. Ну слушай же! Ты кузнецъ, ты кузнецъ, повторяю, слдовательно ты кузнецъ. Заключеніе, ты говоришь, нельзя отвергать, стало быть справедливо, что ты кузнецъ.

Молюсъ. Но я отрицаю твою первую посылку.

Калифо. Не имешь права. Ну что, Критикусъ, каково я его отдлалъ?

Критикусъ. Вы оба дйствовали какъ подобаетъ истиннымъ ученымъ, и оба одинаково правы, ибо также справедливо, что онъ кузнецъ, какъ и ты — дьяволъ 177).

Въ приведенныхъ нами отрывкахъ, Лилли является сатирикомъ, направляющимъ стрлы своей насмшки на больныя мста современной ему дйствительности. Продолжая въ этомъ направленіи нашъ анализъ, попробуемъ теперь, на основаніи скудныхъ данныхъ, представляемыхъ какъ драматическими произведеніями Лилли, такъ и его романомъ, возсоздать авторскую личность Лилли, опредлить основныя черты его міросозерцанія и показать связь, соединяющую его произведенія съ движеніемъ общественной мысли.

Въ эпохи самыхъ ршительныхъ общественныхъ переломовъ всегда бываютъ минуты остановки и раздумья, когда общественная мысль, уставъ отъ постоянной погони за новизной, чувствуетъ потребность отдохнуть и, такъ сказать, подвести итогъ своимъ пріобртеніямъ. Такое состояніе общественнаго сознанія порождаетъ особый типъ людей, которые, повидимому соглашаясь съ основными посылками прогрессивной мысли, съ какимъ то суеврнымъ страхомъ отступаютъ назадъ, когда имъ приходится встрчаться съ явленіями, не представляющими собою ничего больше, какъ только неизбжные результаты этихъ посылокъ. Въ характер и дятельности такого рода людей, встрчается столько непримиримыхъ противорчій, что вс усилія стянуть эти противорчія къ одному центру, къ одному высшему обобщающему началу, остаются безплодными. Къ числу такихъ личностей, отражающихъ въ своей дятельности неустойчивость общественной мысли, мы должны отнести и Джона Лилли. Безспорно, что во многихъ отношеніяхъ Лилли можетъ быть названъ передовымъ человкомъ своего времени, а между тмъ онъ иногда высказывалъ такія вещи, которыя были едва-едва въ пору самымъ фанатическимъ приверженцамъ старины. Какъ драматургъ, онъ является послушнымъ ученикомъ итальянскихъ мастеровъ, у которыхъ онъ заимствуетъ не только вншнюю форму своихъ комедій, но даже цлыя фразы и картины 178); какъ гражданинъ, онъ въ своемъ роман гремитъ противъ итальянской культуры и ея пагубнаго вліянія на англійскую жизнь 179). Въ одной глав своего Эвфуэса онъ терпливо и гуманно споритъ съ атеистомъ о бытіи божіемъ (Euphues and Atheos) и рядомъ разумныхъ доказательствъ заставляетъ послдняго сознаться въ своемъ заблужденіи, а нсколько лтъ спустя тотъ же Лилли съ яростію инквизитора набрасывается на пуританскаго памфлетиста, осмлившагося непочтительно отозваться объ англиканской церкви и ея епископахъ 180). Теорія воспитанія юношества, изложенная Лилли въ вид письма Эвфуэса къ Эфебу (Euphues and his Ephoebus) полна справедливыхъ и гуманныхъ идей и во многихъ отношеніяхъ напоминаетъ поучительный разсказъ Рабле о воспитаніи Гаргантюа. Здсь Лилли горячо возстаетъ противъ системы застращиванья, господствовавшей въ тогдашнихъ школахъ и требуетъ мягкаго и гуманнаго обращенія съ дтьми. "Я желалъ бы, говоритъ онъ, чтобъ школьниковъ не скли розгами, но чтобъ ихъ корили словами, чтобъ ихъ не оглушали ударами, но направляли на путь истинный рзкимъ порицаніемъ ихъ поведенія". Подобно, Рабле, Лилли думалъ, что лучшее средство заставить мальчика исправиться — это представить ему живой примръ нравственнаго благородства въ лиц наставника. Равнымъ образомъ нашъ авторъ сходится съ великимъ французскимъ сатирикомъ въ требованіи гармоническаго воспитанія, состоящаго въ равномрномъ развитіи физическихъ и духовныхъ способностей человка. Выше мы видли, съ какимъ презрніемъ относился Лилли въ формальной схоластической логик. Соотвтственно этому, онъ даетъ ей самое скромное мсто среди другихъ предметовъ обученія. За то онъ совтуетъ учителю раскрыть своимъ ученикамъ весь міръ современнаго знанія, поставивъ во глав всего преподаваніе философіи, какъ науки, наиболе способной образовать нравственный характеръ человка. Онъ совтуетъ изучать не только древнихъ поэтовъ и философовъ, но также музыку, математику и даже медицину. Но потомъ, какъ-бы испугавшись своей собственной смлости, онъ съ ужасомъ восклицаетъ: "Ахъ, Эвфуэсъ, неужели ты до того предался изученію языческой мудрости, что забылъ Бога на небесахъ? Неужели ты обречешь свой умъ на пріобртеніе человческихъ знаній и оставишь въ сторон знанія божественныя? Неужели книги Аристотеля теб дороже, чмъ кровь I. Христа?" и т. д. Подъ вліяніемъ такихъ благочестивыхъ размышленій, Лилли кончаетъ тмъ, что подчиняетъ вс науки теологіи и заставляетъ своего героя, отложивъ въ сторону дальнйшія старанія объ усовершенствованіи себя въ философіи, предаться изученію богословія "считая вс другія вещи ничтожными и презрнными".