Чтение онлайн

Но я наслаждаюсь жжением, пока спиртное скользит по моему горлу и оседает в желудке; внутри расцветает огонь, согревающий меня.

Я протягиваю рюмку обратно, сигнализируя налить еще.

Дайя смотрит на меня, и в ее шалфейных глазах мелькает что-то, похожее на стыд.

– Что? – непонимающе спрашиваю я.

Она указывает на мою вновь наполненную рюмку, а затем выпивает свою. Я следую ее примеру. На этот раз мне кажется, что эта рюмка – чтобы набраться храбрости. Для чего, видимо, знает только Дайя.

– Ладно, записка Фрэнка была не единственной, которую я отправила, – начинает Дайя с нерешительностью на лице. Ее рука поднимается, чтобы поправить кольцо в носу, но она останавливает себя и вместо этого складывает пальцы вместе.

– Хорошо, – говорю я, щуря глаза в подозрении.

Она ведет себя странно. И это не та странность, как когда мы снимаем штаны и танцуем под «I'm a Barbie Girl» в три часа ночи, распивая вино из коробок.

Такое случилось лишь однажды, но мы обе проснулись на следующее утро, сожалея об этом.

Она глубоко вдыхает, и у меня возникает искушение сказать ей, что мы пользуемся одним и тем же кислородом – частиц, которые даруют ей сверхспособности и делают ее храброй, она в нем не найдет. Я знаю это, потому что прямо сейчас мне хочется убежать и спрятаться от того, что она собирается сказать.

Она поднимает конверт и вынимает из него еще два листка бумаги. Бросив напоследок в мою сторону еще один взгляд, она кладет документы на стол, и мы обе вчитываемся в них.

В одном говорится о совпадении, а во втором – об отсутствии таковых.

– На что мы смотрим?

– Почерк в записке с признанием совпадает с почерком твоей бабушки, – выпаливает она так быстро, что проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, что именно она сказала.

– Что?

Это все, что я в состоянии произнести. Она стонет и наливает еще одну рюмку.

– Это сравнение записки с признанием и образцов почерков твоей бабушки и Джона.

– Хорошо, подожди, – говорю я, вытягивая руки перед собой. – У тебя были подозрения, что убийство скрыла моя бабушка?

Ее губы сжимаются в жесткую линию.

– Да.

Я качаю головой, не находя слов.

– Почему?

Она вскидывает руки.

– Да потому что это должен был быть кто-то, кто жил в этом доме, Адди. Джон или твоя бабушка. И твоя бабушка постоянно ходила на чердак, разве нет?

– Откуда у тебя вообще образцы их почерков?

– У тебя куча старых документов, которые она подписывала. Я сделала фото. Ну, а в случае с Джоном было немного сложнее, но мне удалось раздобыть завещание, которое он написал.

– Почему ты просто не рассказала мне об этом?

Она вздыхает.

– Потому что я знала, что ты плохо отреагируешь. Я хотела убедиться в своих подозрениях, прежде чем испортить тебе день.

Выдохнув, я киваю.

– Ты права, – заключаю я. – В этом есть смысл.

Это звучит так, будто я пытаюсь убедить сама себя. Наверное, потому что так оно и есть.

Дайя молчит, давая мне возможность обдумать тот факт, что моя бабушка помогала скрывать убийство своей матери.

– Ее заставили, – произношу я наконец, глядя на признание бабушки, лежащее на столе, – записку, которую я нашла на чердаке после того, как увидела то, что, как я думаю, было привидением Джиджи. Я не беру ее в руки, но прекрасно помню слова на ней. Беглые каракули на клочке бумаги, содержащие слова молодой девушки, вынужденной скрывать убийство собственной матери.

– Твоей бабушке было шестнадцать лет, когда убили Джиджи, так? Фрэнк явно угрожал ей, и она чувствовала, что у нее не было выбора. Ради Бога, он же был детективом, конечно, она ему поверила.

Я киваю, хмурясь.

Страх, который, должно быть, испытывала бабушка. И тошнотворное чувство от осознания того, что она помогает убийце Джиджи.

Боже.

Я даже не могу представить, что она чувствовала.

– Возможно, именно поэтому она проводила так много времени там, наверху, и поэтому осталась в этом доме. Возможно, она наказывала себя. Заставляла себя оставаться в доме с такими ужасными воспоминаниями в качестве наказания за то, что помогла скрыть убийство, даже если это был не ее выбор. Кто знает, что творилось у нее в голове. Боже, Дайя, она всегда была такой чертовски жизнерадостной и счастливой. Но внутри… она, должно быть, испытывала такие мрачные чувства.

В хмурых линиях лица Дайи проступает сочувствие.

– Она прожила долгую и счастливую жизнь. Я уверена в этом. Особенно потому, что у нее была ты.

В моей голове появляется приятный гул от действия алкоголя. Это делает откровение чуть более терпимым. Но не настолько, чтобы заглушить колющую боль в груди.

Мое сердце разбито из-за моей бабушки. Она прожила девяносто один год. Она несла этот груз на своих плечах семьдесят пять лет.

Интересно, знал ли об этом дедушка? Он был тихим человеком, который горячо любил ее. И мне бы хотелось верить, что он перенял на свои плечи часть этого груза.

В моей памяти всплывает воспоминание двухлетней давности, примерно за год до ее смерти: бабушка сидит в кресле Джиджи и смотрит в окно на дождь.

Я тогда приехала в город, чтобы навестить ее, а она выглядела такой грустной.

– Что с тобой, бабушка? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, детка, я в порядке. Бабушка просто устала.

– Почему бы тебе не прилечь и не отдохнуть?

На ее губах появилась маленькая грустная улыбка.

– Это не та усталость, любовь моя. Но ты права. Я пойду прилягу ненадолго.

На смену этому воспоминанию приходит другое – когда мне было лет двенадцать. Я рисовала на кухонном столе, когда задала ей этот, казалось бы, невинный и случайный вопрос.

– Бабушка, а если бы ты выиграла миллион долларов, что бы ты купила?

– Никакие деньги в мире не смогли бы купить мне то, чего я действительно хочу, – ответила мне тогда бабушка с дразнящей улыбкой на лице.

– Ну, а чего же ты хочешь?

Ее улыбка пропала – всего на секунду, и это произошло слишком быстро, чтобы мой двенадцатилетний мозг успел это понять.

– Мира, детка. Все, чего я хочу, это мира.

В ту ночь я ложусь спать немного пьяной и еще более грустной.

Мне не хватает Зейда.

Сегодня вечером он занят чем-то опасным – какой-то званый ужин. Я знаю, что он там, чтобы спасти маленькую девочку, но все равно какая-то эгоистичная часть меня хочет, чтобы он был здесь.