Чтение онлайн

Так печально кончился этот день в доме мистера Браунлоу.

Глава XX

Тайна старой приютской сиделки

А в это самое время в приходском приюте для бедных, где родился Оливер, произошло одно важное событие.

Дело было к вечеру. Смотрительница приюта, миссис Корни, сидела у себя в комнате и отводила душу за чаем. В комнате было хорошо натоплено, в камине играл веселый огонь, а чай был таким крепким и душистым.

Смотрительница готовилась провести очень приятный вечер. Но едва она успела налить себе вторую чашку чаю, как вдруг кто-то постучал в дверь и на пороге показалась запыхавшаяся старуха.

– Миссис, миссис, – сказала она взволнованным голосом, – идите скорее: старая Тингоми помирает!

– Мне-то что за дело до этого? Я же не могу ее воскресить! – сердито сказала миссис Корни. – С какой стати ты врываешься и беспокоишь меня?

– Конечно, миссис, ей никто уже теперь не поможет, – смутилась пришедшая, – но она говорит, что у нее есть что-то на сердце. Она очень мучается, миссис, и просит вас прийти к ней. Тингоми нужно в чем-то покаяться перед смертью. Она не умрет спокойно, пока не увидит вас!

Раздосадованная смотрительница кинула огорченный взгляд на остывающий чай и, закутавшись в большой платок, пошла за старухой в приют. Всю дорогу она ворчала и бранилась.

Через четверть часа обе женщины вошли в каморку умирающей. Тут было темно, сыро и холодно.

В глубине комнаты стояла печка, в ней потрескивали несколько тонких поленьев. В углу на простой деревянной кровати, на тонком тюфяке лежала старая-престарая старуха. Она была в забытьи, и с первого взгляда трудно было понять, жива она еще или уже умерла. Изможденное тело было очень худым и желтым, как воск, потемневшее лицо было изрезано морщинами, беззубый рот провалился, несколько жидких седых прядей разметались по подушке.

Возле кровати сидела, сгорбившись, старая сиделка и клевала носом. У печки, прислонившись к ней спиной, стоял фельдшер.

– Холодная ночь, миссис Корни, – сказал он смотрительнице, когда она вошла.

– Да, сэр, очень холодная, – ответила смотрительница. – Ну, что больная? Она дремлет, похоже?

Сиделка нагнулась к больной, прислушалась и утвердительно кивнула головой.

– Может быть, она так и умрет, если ее не беспокоить, – заметил фельдшер. – Поставьте свечку на пол, чтобы Тингоми не видела света. Она совсем плоха…

Сиделка сделала так, как велел фельдшер, затем наступило долгое молчание. Миссис Корни нетерпеливым движением закуталась в свой платок и села возле постели ждать, когда больная проснется.

Фельдшеру скоро надоело здесь сидеть, он пожелал смотрительнице доброй ночи и на цыпочках вышел из комнаты.

Тогда обе старухи встали со своих мест, подошли к печке и стали греть руки у огня.

– Что, не говорила ли она еще чего, Анна? – спросила та старуха, что ходила за смотрительницей, у своей товарки.

– Нет, – ответила другая старуха. – Сначала она билась и ломала руки, так что страшно было смотреть, но потом утихла, забылась, да так и лежит до сих пор…

Тут умирающая, издав глухой стон, зашевелилась на кровати, села и, протянув вперед свои исхудалые руки, устремила глаза на смотрительницу, а затем хрипло произнесла:

– Что это? Кто это?

Старухи бросились к ней.

– Тише, тише! – заговорили они наперебой. – Успокойся! Это госпожа смотрительница, ты же сама просила ее позвать. Ляг опять, ляг!

– Лягу, когда умру, – ответила старуха. – Я должна ей сказать… Подойдите поближе! – она схватила смотрительницу за платок и притянула ее к себе. – Сядьте здесь! Мне надо сказать вам кое-что…

Заметив, что старые сиделки собираются подслушивать, Тингоми замахала руками:

– Прочь отсюда! Гоните их прочь! Я буду говорить только с вами!

Старухи не хотели уходить, но миссис Корни выставила их и заперла дверь на ключ.

– Ну, теперь выслушайте меня, – сказала умирающая, собираясь с силами. – В этой самой комнате, у этой самой постели я сидела когда-то возле красивой молодой женщины, которую принесли сюда без чувств. Ноги бедняжки были совсем стерты от ходьбы и усталости… Она родила мальчика и потом умерла. Я приняла ее ребенка, я же обмыла ее тело после смерти… Погодите, дайте мне вспомнить, когда это было… Это было… Нет, я не помню, в котором году это было!..

– Это не имеет значения! – нетерпеливо прервала ее смотрительница. – Что было дальше?

– Что дальше? – прошептала Тингоми. – Что, бишь, было дальше?.. Что я хотела сказать?.. Ах, да! – закричала она, вскакивая на постели. – Я обокрала ее!.. Да, обокрала! Ее ноги еще не успели остыть, а я уже обокрала ее!

– Что же ты у нее украла? – заволновалась миссис Корни. – Да говори же скорее, что ты у нее украла?

– Я украла последнее, что у нее осталось. У нее не было ни платья, чтобы укрыться от холода, ни хлеба, чтобы утолить голод, но эти вещи она берегла на груди до самой смерти. Это было золото, настоящее золото, которое могло бы спасти ей жизнь, если бы она захотела продать его… А я украла его!

– Золото? – повторила смотрительница, наклоняясь к умирающей. – Да говори же, говори! Кто была эта мать? Когда это было?

– Она просила меня приберечь его, – продолжала больная, не слушая ее. – Она доверилась мне, как единственному человеку, который был рядом с ней в смертный час. А я, едва увидев эти золотые вещицы у нее на шее, уже решила украсть их… А ребенок… Может быть, с ним лучше обращались бы здесь, если бы все было известно. Этот мальчик был так похож на свою мать… – продолжала больная, как в бреду. – Бедная, бедная девушка, такая тихая, кроткая и такая прекрасная! Ах, я ее всегда вспоминала, когда видела мальчика!.. Постойте, мне еще много надо рассказать… Я не все еще сказала, не все…

– Говори скорее! – миссис Корни склонилась к умирающей, боясь пропустить хоть слово. – Говори, не то будет поздно!

Умирающая сделала над собой еще одно усилие и продолжала:

– Когда мать почувствовала, что наступил ее смертный час, она принялась молиться. «Господи, – говорила она, обливаясь слезами, – не оставь моего ребенка, пошли ему друзей в этом мире и сохрани его от всякой беды и горя!» А потом попросила меня сберечь для мальчика золотые вещи, которые хранила на груди, и отдать их ему, когда он вырастет.

– А как звали мальчика? – торопила ее смотрительница. – Как его звали?!

– Его назвали Оливером… Оливером Твистом, – ответила старуха слабеющим голосом. – Золото, которое я украла, это были…

– Что? Что это было? – спросила миссис Корни, еще ближе наклоняясь к умирающей старухе.

Но Тингоми только судорожно схватилась руками за одеяло, прошептала что-то невнятное и испустила последний вздох.

Миссис Корни постояла несколько минут молча, потом закрыла глаза покойнице и собралась уже уходить, как вдруг заметила, что в одной руке у старухи зажат какой-то клочок бумаги. Смотрительница проворно выхватила, сунула к себе в карман и отперла дверь.