Чтение онлайн

Кроме того, отец Каравая, Колос Кукурузович Аржанников, усиленно замаливавший проделки своего отпрыска, был завербован в Тайные Агенты местного Управления Внутренностей и поставлял качественную и своевременную информацию о положении на стратегически важном для страны Советов Вологодском хлебозаводе.

Один раз Колоса Аржанникова даже премировали внутренностями безвременно почившего и забальзамированного попугая жако, верой и правдой передразнивавшего руководство Управления на протяжении тридцати с лишним лет, так как благодаря полученным от заводского резидента разделывательным данным на предприятии была ликвидирована угроза всеобщей пьянки по случаю досрочного выхода на пенсию, в связи с обострением белой горячки, проворовавшегося симпатяги-Директора, всеобщего любимца, тихого параноика и многоженца.

Сраженные страшной новостью, труженики хлебозавода, ведомые Председателем профсоюзного комитета, известным борцом за питейно-закусочные права трудящихся и потомственным агрессивным кретином, наметили сбор у заводской проходной в 18-00.

Каждый боец хлебозавода обязался в знак протеста принести с собой бутылку водки, свежеиспеченную буханку черного ржаного и соленый огурец.

И только благодаря бдительности правоохренительных структур, своевременно проинформированных товарищем Аржанниковым, ситуацию удалось удержать под контролем.

Орудия протеста были конфискованы с переводом на баланс хозяйственного отдела Управления Внутренностей, и ровно через неделю, в юбилей Вологодской милиции, изъятые ценности подверглись принудительному уничтожению доблестным личным составом.

Каравай вернулся с военной службы и передал ратную эстафету названному брату. Настал черед Трансмиссия возвращать Родине должок.

На далеких просторах Забайкалья усадили рядового Покрышкина за баранку "Козлевича", и вот он уже пятый десяток лет в дороге.

– После службы заскочил в родную хату, - приглушенный голос Газоотводовича создавал в автомобиле почти домашнюю атмосферу, - а дверь опечатана. Спалил папаня по пьяни квартиру. И сам угорел, и двух дружков к чертям собачьим подбросил.

Матушка укатила-таки в Ташкент и тоже сгазовалась, так как коммунистического султана упекли за решетку, и его гарем прогорел. Остался я один-одинёшенек, и если бы не моя Улита Дальнозоровна Незабалуева, то давно бы уже кормил червей. Взяла меня баба за член и держит в ежовых рукавицах.

Сразу определила к своему отцу Дальнозору Большегрузовичу, в автоколонну дальнобойщиков. Десять лет колесил по стране, а потом пересел на такси. С тех пор на извозе, с победой демократии - на частном.

Да-а-а, раньше были золотые времена, - Трансмиссий Газоотводович Покрышкин криво вздохнул и фальшиво присвистнул.
– Как сейчас помню, перебросили меня за пьянство на капоте и разврат под колесами в шестой таксопарк, а Замначальника в нем - Зашибон Рюмкоглядович Любоюбочный, классный бабник и непревзойденный собутыльник. Через месяц наших совместных оргий с непременными "шведско-семейными застольями" определил он меня калымить в Шереметьево-2 и за месяц, бывало, срубал до пяти штук (рублей. По ценам тех лет - стоимость нового автомобиля.
– Авт.).

– А как же Ваш вологодский Каравай и его хлебосольная семья?
– Макарыч достал из сумки бутылочку восьмой (нефильтрованной) "Балтики", откупорил глазной впадиной и механически протянул соседу.

Это была оплошность. Покрышкин ухватил правой рукой за горлышко того, что "сварено для Вас" (надпись на этикетке пива марки "Балтика".
– Авт.), сделал глоток и притормозил у тротуара.

– Ну вот, дальше ехать нельзя. Выпил за рулем.
– Трансмиссий прижал искусителя к многострадальному месту, за которое еще смолоду был прищучен суровой супругой, и выключил зажигание.

Такой поворот событий застал журналиста врасплох, но он быстро овладел ситуацией. Ведь согласно исповедуемой им теории, следование в аэропорт "Шереметьево" на самом деле означает лишь то, что делать этого ни в коем случае нельзя.

Сейчас самое время завалиться в какой-нибудь теплый кабачок и, заказав для приличия бутылочку "Завалинки", пару-тройку салатиков, крабов, оливок, соленых огурчиков и еще пару-тройку бутылочек "Привета" (чтобы лишний раз не гонять официанта), добить в нем пивные запасы, припасенные в воркутинский поезд.

"А как же командировка?" - предательски промелькнуло в сильно стертых извилинах корреспондента Радиорубки Американской Парфюмерной Фабрики "Свобода".

"Нехай начнется с завтрашнего дня, поди не удерет"!
– убедил его дух профессора Разгуляя Пофигистова, тоже в свое время отправленного было институтским начальством в командировку и загудевшего вместо г...(оурода) Прага в г...(остиницу) "Прага".

Предложение Макарыча поставить машину на прикол и заглянуть на огонек "во-о-н того" сверкающего в сумерках кафе с мотоциклом на крыше не встретило возражений старого водилы.

По дороге, потягивая мягкую "нефильтровочку", Газоотводович с автоволчьим оскалом вспоминал семью весельчака Каравая. По возвращении со службы, старшина запаса Аржанников пересажал на "иглу" всех дворовых кошек, и те без конца бегали к нему домой за очередной дозой.

Бдительные органы вынуждены были возложить на его отца дополнительную нагрузку. Кроме всего прочего, Тайному Филеру предписывалось теперь регулярно сообщать о порочных интимных связях Заместителя Директора хлебозавода по стратегическим хлебозаготовкам.

Колос Аржанников с честью выполнял спецзадание, пока сам не оказался в порочных объятиях Заместителя Директора. Не пережив позорного провала, Кукурузович прокрался в закрома родного предприятия и отравился тремя буханками из стратегически неприкосновенного запаса.

Этот резерв представлял собой переработанный фураж, припасенный на случай "бомбово-кавалеристской атаки со стороны приграничного маоистского Китая, для ударного стратегического откорма передовых гвардейских вологодских воинских соединений" (из совершенно секретного военного циркуляра).

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Это кафе с мистическим названием "Зов Судьбы" содержал представительный седовласый московский грузин и почтенный мировой проходимец Эпикур Иммануилович Ницшеашвили, основное призвание которого состояло в литературно-философском творчестве. Вот уже двадцать с лишним лет Батонэ (уважительное обращение у грузин.
– Авт.) Эпикур писал роман своей жизни.

Автор свято верил в судьбу и в то, что она его беспрестанно куда-то зовет. На этой почве он регулярно проходил стационарное обследование в дорогих частных психиатрических лечебницах, но без особого успеха.