Чтение онлайн

— Ты же не будешь кричать? — посмотрел на нее исподлобья, подходя ближе, и провел пальцами по щеке. Сука, такая красивая, бесподобная, но пустая и разбитая, как я. Ничего в ней нет, ничего…

— Я кричу только на сцене, когда пою, — ответила блондинка, и я жадно впился в ее губы, сжимая талию, задницу и с силой впечатывая в стенку. В ней только острые осколки, царапающие кожу, и умерший склеп внутри.

Она ведь хотела этого, я хотел этого, так почему бы нам не станцевать с чертями в Аду? Почему бы не потешить грешные гнилые души? Я снова плавал и окунался в полупрозрачную ледяную воду ее мертвых глаз. Мир Слэйн сливался с моим — две пустоты соприкасались, и темнота просачивалась сквозь трещины.

— Что ты сделаешь, если мир перестанет существовать? — выдохнул, зарываясь в светлые волосы и пропуская между пальцев мягкие пряди.

— Я найду тебя в темноте, и нам будет не так одиноко, — улыбаясь, прохрипела она на ухо, тяжело дыша.

Холод. Я чувствовал только холод. Руки, губы, тело, голос не вызывали крышесносной бури. Не она. Всего лишь раз я узнал, что значит жить. Блядь, нахрена я испытал это невероятное чувство и ищу вновь? Я иду, падаю, утопаю в собственных грехах, поднимаюсь, и по замкнутому кругу. Я хожу, как слепой узник, и жду, когда палач снесет мне голову. Когда этот круг прервется? Нет теплоты, нет ничего, я сдох. К черту тепло и свет.

Слэйн Хэйс приходила и уходила, когда хотела. Ее не беспокоило, что я спал с другими, а меня не заботило, кто пользуется еще услугами бесплатной однодневки. Секс приелся и не вызывал нужных эмоций, потому что мозг требовал совершенно другого, но не получал должного эффекта. Я срывался на друзьях, на концертах разбивал в щепки гитары, и закрывался в кабинке туалета, вдыхая порошок и сползая на пол от безысходности. Только когда кровь смешивалась с белой отравой, стенки немели, меня попускало и становилось все равно на окружающий мир.

Я шел ко дну, а бездна раскрывала свои безжизненные объятия, увлекая все глубже.

Слэйн знала мой график, и когда я возвращался с гастролей, приезжала с бутылкой любимого Mo"et Chandon, провокационном белье от Agent Provocateur, которое я безжалостно разрывал, превращая в лоскутки. Хэйс вызывала во мне животное влечение и расшатывала мертвый мир, а я удовлетворял плоть. Я знал любимый аромат Слэйн от Gucci с нотками сирени и розового перца, но не знал ее, как человека. Она обожала брендовую одежду, одеваясь откровенно, но не вульгарно. Я постепенно изучал ее привычки, но мы всегда находились на разных плоскостях. Слэйн любила зависать на моей квартире, сочиняла песни, а я внимательно наблюдал и слушал, как она поет и играет. Носила обувь на высокой шпильке и закидывала ноги на разные поверхности, светя своими трусиками. Она умела соблазнять и пробуждать самые смелые грёзы. Поэтому я трахал ее потрясающее тело, не забираясь в душу. Мы не узнавали друг друга, не говорили о личном и не подпускали близко, оставаясь чужими.

Иногда мы обкуривались или нюхали порошок, выпадая из реальности, и пропадали во тьме. Тогда приходила Ливия, словно видение. Она звала, и я выныривал из пучин мрака, задыхаясь от нехватки света. Яркие лучи рассеивали темноту, и та, шипя, скрывалась.

Слэйн, как и я, любила адреналин, жажду скорости и езду по ночным трассам Лос-Анджелеса. Салон заполнял оглушительный рок, ее платиновую шевелюру развивал попутный ветер, когда черная Lamborghini неслась к Тихому океану. Она подпевала известным песням, вызывая на губах широкую улыбку, и выглядела бесшабашной, дикой, опасной. Мы пропадали на закрытых полупустынных пляжах Малибу, нежась в теплом песке, смотрели на звезды и тонули в волнах.

Нашу связь можно назвать одни словом — взаимовыручка. Она разбавляла мой потухший мир, а я разрешал входить и разрисовывать его разноцветными наркотическими красками, не претендуя на большее.

Все изменилось в конце мая, когда наши тела переплетались и сливались в одно целое. Тогда я впервые сорвался, не догоняя, почему она ни разу не стонала, когда мы превращались в угли на песке. Во время процесса Слэйн сдерживалась, выглядела холодной и даже иногда отстраненной, кусая свои губы и пробуждая множество отрицательных ненужных мыслей.

— Кричи, — приказал ей, заглядывая в нежно-голубые аквамарины. Во мне бурлила злость и непонимание, почему она даже не симулирует, как это делают обычные шлюхи.

— Я не могу, — выдохнула слабо Хэйс, отворачиваясь и пряча взгляд.

Я сжал ее подбородок, принуждая посмотреть на меня, и прошипел, с силой оттягивая зубами нижнюю покрасневшую от поцелуев губу:

— Я хочу, чтобы ты кричала. Кричи.

— Я не могу, — повторила блондинка, раздражая и вызывая ярость.

Провел по щеке рукой, а пальцы обхватили горло, чувствуя, как пульсирует жилка. В красивых голубых глазах впервые проснулись зачатки эмоций, когда я склонился и, оскалившись, грубо бросил:

— Тогда не приползай ко мне за новой дозой оргазма и раздвигай свои ноги перед кем-то другим. Твоя дырка ничем не отличается от остальных, Слэйн.

Я оттолкнул ее, резко поднимаясь на ноги. Как же она бесила своим поведением, включая «снежную королеву». Да чхал я на то, что с ней весело и не надо париться, пусть развлекается и подставляет свою киску кому угодно. Смотреть, как она подавляет свои эмоции во время секса, уже осточертело.

— Я не… я не чувствую оргазма.

Я замер на полпути к оставленной поодаль машине и нахмурился, разворачиваясь.

— Что?

— Я ничего не чувствую. Ничего, — пробормотала блондинка, взирая на меня со страхом в глазах. Дар речи пропал, когда мы неотрывно смотрели друг на друга, и я знал, что Слэйн не лгала. Я достал «Pall Mall» и закурил, делая несколько глубоких тяг подряд. Взгляд иногда задевал ее и перемещался на спокойную гладь Тихого океана, в водах которого купалась бледная луна.

— Ты ведь считаешь меня пустышкой? Да, так и есть. Для тебя я очередная подстилка. Я уже забыла, где настоящая Слэйн Хэйс, — она говорила с придыханием, будто хотела выплеснуть накопившуюся за годы боль, отпустить и не держать гнилой груз в себе. А я не желал слушать ее исповедь, чувствуя, что слова затронут и вызовут ненужные мысли. — В этом мире все играют роли, носят маски, иногда они так прирастают, что при всем желание уже не сможешь избавиться, разве что вместе с окровавленной кожей. Когда смотрю в зеркало, отражение искажается, и я думаю, какой я была раньше? Это больно… Больно, когда считаешь себя пустышкой и привыкаешь к роли. Больно, когда теряешь вкус к жизни.

— Мило, но меня не трогают такие глубокие речи, — безэмоционально произнес ледяным тоном, затушил сигарету и прошел мимо.

— Оззи, — тихо позвала Слэйн, и я замер. — Я не могу кричать и ничего не чувствую, потому что с четырнадцати лет меня насиловал отчим.

Я оторопело развернулся, упираясь взглядом в ее затылок, а на лбу и переносице пролегли складки.

— Он был обычным педофилом, которому нравились маленькие непорочные девочки. Мать скончалась, и он показал свое истинное лицо. Я всегда знала, что он странный. Его взгляды, мимика пугали, но тогда я была глупой и не понимала элементарных вещей, а мать… Она не замечала, что жила в клетке с монстром, отдавая свое дитя ему на растерзание.

Ее плечи дрожали, а голос становился все тише, пробирая нутро до мурашек от услышанного. Наверное, по красивому лицу Слэйн катились слезы, которые я не хотел видеть. Потому что уже ощущал, как во мне просыпается жалость.

— Помню, после похорон мамы он зашел в мою комнату и сказал, не хочу ли я поиграть с ним? Я покачала головой, но такой ответ его не устроил. Он ведь хотел поиграть с малышкой Слэйн. Он хотел порвать ее розовое платьице и белые трусики, увидеть слезы, услышать детский крик. Знаешь, что чувствуют насильники, когда смотрят на мучения? Чем громче кричишь, тем больше он наслаждается страданиями.