Чтение онлайн

— Конечно, я ее оставлю. Это моя семья, и я охренел бы, если отвернуть кто-нибудь из вас от семьи. «Ледяные Ястребы» так не поступают, — я провожу пятерней по волосам, шумно выдыхаю и объясняю... все.

Как узнал об Эмми, что известно о ее матери, о том, как она росла, о молчании и о том, что теперь понадобятся помощь, поддержка и любовь всех, кто меня окружает.

И когда заканчиваю, то вижу: до них дошло. Они понимают, насколько сильно я привязался к Эмми и что она моя во всех смыслах этого слова.

Она моя дочь.

На удивление, первым встает Ирвинг.

— Мы с тобой, Эшфорд.

Джонсон тоже кивает.

— До самого конца.

— Всегда будем рядом, — добавляет Валенти.

Эллингтон поднимается, подходит ко мне и заключает в медвежьи объятия.

— Поздравляю, Эшфорд.

Митчелл вскакивает, утягивая за собой Льюиса, и радостно вопит.

— Эшфорд стал папочкой!

— Давай, порви всех, папочка Эшфорд!

— Я хочу с ней познакомиться.

— Когда у нее день рождения? Еще не рано покупать подарок?

— Она придет на матч?

Сквозь шквал вопросов я замечаю стоящего позади ребят Грейсона; его губы растянуты в широкой, яркой улыбке. Он беззвучно произносит:Я же говорил.

Так и есть. Говорил.

Глава 10Лайла

Лайла:Ты занята?

Входящий звонок: Мама Медведица

Пусть мне и двадцать пять, я не стыжусь признаться: стоит маминому имени высветиться на экране телефона, как вздыхаю с облегчением. Эмми увлечена кукольным домиком, купленным Кираном, так что я провожу пальцем по стеклу и отвечаю на звонок. Мама не дает и слова сказать – ее встревоженный голос лавиной обрушивается из динамика.

— Все в порядке? Хочешь, я приеду и помогу?

Я не успеваю сдержаться и фыркаю.

— Все хорошо, ехать не нужно. Если собираешься познакомиться с Эмми, я хочу, чтобы Киран присутствовал и не был против.

— Разумеется, разумеется! — тараторит она под отчетливый стук клавиш на заднем плане. — Киран сказал, я могу приехать в следующий его выходной.

Я опускаю взгляд на телефон, недоуменно хмурясь, а затем снова подношу к уху.

— Погоди, что?

— Мы переписываемся, — поясняет она. — Он такая душка! И вопросы задает просто умилительные.

— Не думала, что Киран воспользуется моим предложением.

— Он написал прошлым вечером, — стрекотание клавиатуры не прекращается, пальцы так и летают по клавишам.

Я уже было открываю рот, чтобы спросить, почему мама утаила переписку с моим боссом, но вовремя вспоминаю, что сегодня суббота, и сбиваюсь с мысли.

— Почему ты работаешь в выходные?

Мама устроилась ассистентом, когда я только заболела. С того самого дня любое решение подчинялось одной цели – подстроиться под мое лечение, и вряд ли когда-нибудь смогу сполна отблагодарить ее за такую жертву.

В трубке раздается тяжелый вздох.

— Вообще-то не должна, но Тедди звонил раза четыре, уверял, что дело срочное... Ну, ты же меня знаешь.

— Да уж, стремление всем угодить – судя по всему, семейная черта Карсонов.

— Как бы не так, — вздыхает она, и тон мгновенно меняется. — Но у тебя-то самой точно все хорошо? Плохо себя не чувствуешь?

Последние слова затихают, обнажая ее неподдельное беспокойство.

Не я одна до ужаса боюсь нового обострения.

Включив громкую связь, я кладу телефон на диван и принимаюсь расставлять мебель в гостиной. Киран просил дождаться его возвращения, но я не собираюсь сидеть сложа руки. У него и без того забот невпроворот. К тому же в подобные минуты Эмми, кажется, вполне устраивает возможность поиграть в одиночестве. Киран переживает за нее, и вполне оправданно, но я поражаюсь тому, как быстро малышка освоилась. Она словно выдохнула с облегчением, – тело наконец-то получило долгожданную возможность расслабиться.

— Просто немного нервничаю, — тихо признаюсь я, стараясь, чтобы Эмми не подслушала.

— Ох, милая, с чего бы вдруг?

Сдвинув модули дивана к камину, я выпрямляюсь, до сих пор не веря, что способна на такое без внезапного приступа головокружения. Отключив громкую связь, я плюхаюсь на заново собранный диван.

— Пожалуй, «нервничаю» – не совсем то слово. Может... робею? Просто впервые знакомлюсь с кем-то без вечного клейма «больной девочки». Уверена, Белла рассказала Синди про Берлин, но до чего же странно здесь находиться, наводить порядок и не быть вынужденной...

— Проходить через очередные мучения?

— Вот именно, — соглашаюсь я, лениво теребя выбившиеся нитки на свитере. — Дико ощущать себя... нормальной. То есть, разве так вообще бывает? Или опять окажусь прикованной к постели, а ты будешь помогать краситься, потому что кости станут слишком сильно ныть? Или снова придется неделю приходить в себя после обычной попытки выйти в свет и пообщаться по-человечески? — поток слов изливается сам собой, прежде чем успеваю прикусить нижнюю губу. — Ладно, признаю, доля тревоги во мне есть.

— Тревожишься от того, что тебе наконец-то хорошо? — мягко и осторожно уточняет мама.

— Да, — признаюсь я.

Я не свожу глаз с Эмми, наблюдая, как та возится с куколкой и пластмассовой собакой. Должно быть, воображает себя и Бэмби. Стоит им оказаться в одной комнате, как становятся не разлей вода.

— Милая, кажется, тебе стоит проявить к себе немного снисхождения и просто принять собственные чувства. Ты столько упустила в жизни, что теперь разум, конечно же, бунтует, стоит заняться делами, которые прежде подтачивали здоровье. Потребуется время, чтобы перестроиться, но подобное вполне естественно.

Мамины слова ложатся на сердце исцеляющим бальзамом.

— Твоя правда, — я поднимаюсь, зажимаю телефон плечом и подхожу к журнальному столику, который каким-то немыслимым образом очутился у самой входной двери. — Наверное, я еще нескоро привыкну. Мама, да я в эту самую минуту тащу, черт подери, журнальный столик! Настоящий столик! А он вообще-то тяжеленный!

В трубке раздается короткий смешок.

— Я счастлива за тебя, Лайла. Каждый божий день молила о чуде, и посмотри на себя: мало того что таскаешь мебель, — она тихонько усмехается, — так еще и полноценно работаешь! Мы и в мыслях никогда не допускали, что ты окажешься на такое способна, — голос смягчается, и я почти воочию вижу ее улыбку. — Дай себе привыкнуть к обновленной версии себя. Девушка, которой ты стала, кардинально отличается от той, что улетала в Берлин полтора года назад.

Проходя мимо закрепленного на стене зеркала, я резко останавливаюсь.

— Твоя правда, — бормочу я, подмечая каждую перемену: здоровое сияние кожи, бьющий ключомживой блеск в глазах. — Я действительно стала другой.

Кардинально, до неузнаваемости отличающейся от той девчонки, которая когда-то наносила четыре слоя консилера, лишь бы скрыть мешки под глазами. От той, что куталась в несколько свитеров, едва холод вызывал обострение артрита. От девчонки, вечно отменявшей любые встречи и каждую ночь засыпавшей в слезах.