Чтение онлайн

Голосок мягкий, тоненький и донельзя очаровательный. Похоже, она совсем не заикается, вопреки предположениям психолога. Прошлым утром я долго разговаривал с ней по телефону, готовясь к назначенному на понедельник приему.

Логопед еще до приема хотела донести: причин у немоты может быть великое множество, вплоть до сугубо медицинских. Однако теперь, после увиденного, я всерьез опасаюсь, что молчание девочки – выбор осознанный, глухое убежище, в которое она спряталась от пережитой травмы.

Очередная слеза капает на экран телефона.

Я давно бросил попытки вытереть щеки, ведь слезы катятся непрерывным потоком.

Я принял ее всей душой в то самое мгновение, когда заведующая показала результаты ДНК-теста, и пусть Эмми вела себя непринужденно, по-настоящему взаимностью она пока не ответила. Я знаю, что малышка прошла через сущий ад и навидалась таких кошмаров, каких ни одному ребенку видеть не положено, но стоило услышать, как восторженно она лепечет «папа», как в сердце что-то щелкнуло. Мы теперь единственная опора и семья друг для друга.

Правда, я ума не приложу, с чего начать. Разбудить и надеть шлем? Или встретить, уже будучи в нем? Как объединить в ее сознании тот образ, который привыкла видеть по телевизору, с человеком, под чью опеку попала после смерти матери?

Будь собой. Радуйся вместе с ней.

В памяти всплывают слова Лайлы, и, пожалуй, действительно стоит повременить. Сначала нужно просто выстроить с ней отношения.

Отношения, покоящиеся на прочном фундаменте доверия, стабильности, заботы и любви, а не на россказнях матери о человеке из телевизора.

К тому же в глубине души я эгоистично хочу верить: если она и полюбит меня, тосамого по себе , а не за былые заслуги. Жизненно необходимо знать, что я делаю Эмми счастливой, даруя тихую, радостную гавань, а не подсовывая вместо себя безупречный экранный образ.

Ведь ее мать до сих пор вспомнить не могу. Впрочем, удивляться нечему.

Четыре года назад, как раз в пору зачатия Эмми, жизнь катилась к чертям. Не то чтобы окружающие хоть что-то заметили: я всегда умел держать марку и функционировать на пределе, даже когда внутри все выло от желания сдохнуть.

Единственный симптом? Я слишком часто пропадал между ног случайных девушек. Любой психолог наверняка усмотрел бы в подобных связях безопасный способ получить утешение, избегая уязвимости и страха остаться раненым, но подоплека не имеет значения. В тот период у меня знатно свистела фляга – а все потому, что на одной из игр увидел в толпеего .

Леденящий ужас пробирает до костей от одного лишь воспоминания о том лице среди зрителей прямо за скамейкой запасных. В ту ночь меня рвало без остановки, и ушли месяцы на то, чтобы заглушить чувства, без разбора бросаясь на девушек и топя рассудок в алкоголе.

Так что нет, маму Эмми я не помню. Заводя очередную интрижку, я просто зажмуривался и изо всех сил заставлял себя забыться.

Пожалуй, надо нанять человека, чтобы выяснить, кем она была на самом деле.

Внезапно я ощущаю на себе чей-то взгляд.

Я поднимаю голову от телефона и блокирую экран, заглушая голосок Эмми. Она выжидающе смотрит на меня снизу вверх из кроватки. Я так и не заставил себя спать в собственной спальне; каждое утро дочка застает меня здесь, но пока ни единым знаком не выказала недовольства.

Прошлой ночью я попытался уйти и оставить ее засыпать в одиночестве, но едва в памяти всплывает самая первая ночь в доме – когда я погасил свет, и комнату вместе с сердцем пронзил истошный крик... Стоит теперь собраться уходить, как перед глазами встает ее искаженное ужасом личико в тот миг, когда я судорожно щелкнул выключателем, и ноги просто прирастают к полу, пусть даже спальня находится за соседней дверью.

Страх Эмми перед темнотой более чем очевиден, и с тех пор я зорко слежу, чтобы она никогда не оставалась в неосвещенной комнате.

— Проголодалась? — интересуюсь я.

Она качает головой; растрепанные волосы торчат во все стороны, пока малышка прижимает к себе плюшевого золотистого ретривера. Похоже, в конечном итоге придется попросту выкрасть Бэмби.

— Хочешь искупаться?

И снова отрицательный жест.

Насупившись, я лихорадочно перебираю варианты, чем заняться до прихода Элли и Карлтона. Сегодня первый день, когда мы предоставлены сами себе: никаких планов, никакого бесконечного списка дел.

Первая совместная суббота, а я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег.

Что, черт возьми, делать с трехлетним ребенком?

Чем вообще занимаются нормальные родители со своими детьми по выходным?

Ходят в парки?

При одной мысли о подобной прогулке с Эмми я невольно морщусь: вдруг кто-то нас увидит и сольет информацию в прессу?

Тогда изо всех щелей полезут оголтелые «зайки». Тело пробивает крупная дрожь. К черту.

Мысли переключаются на вчерашнюю доставку – гору коробок, что громоздятся на заднем дворе в ожидании распаковки.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Хочешь помочь кое-что собрать?

У нее округляются глаза, и в ответ я наконец получаю одобрительный кивок. Эмми шустро скатывается с кровати; волосы взъерошены так, словно во сне она крутила гимнастические кульбиты. Крепко сжимая лапу плюшевого пса, дочка бежит через комнату.

Я подхватываю ее на руки.

— Ну тогда давай готовиться к стройке, — легонько щелкнув ее по носу, поддразниваю я. — Будешь моим главным подмастерье.

?

Перед самым лицом возникает бутылка воды, удерживаемая двумя крошечными ладошками. Смахнув со лба пот, я забираю ее.

— Спасибо, Эмми.

Она кивает и терпеливо ждет, пока я жадно допью, а после забирает бутылку и убегает на пятачок – его я окрестил «рабочей зоной Эмми» на то время, пока монтирую детскую площадку. Острых гвоздей обнаружилось куда больше, чем хотелось бы. Тем временем Эмми твердо решила, что ее прямая обязанность – следить, чтобы я не страдал от жажды; сама же возится с плюшевым ретривером, которого позволено называть исключительно Бэмби, и куклами Барби, втихаря вытащенными на улицу.