Чтение онлайн

— Библиотека в конце концов захочет вернуть свой экземпляр. — Я положила ее рядом с едой. — Я подумала, что ты захочешь свой собственный экземпляр. Для твоих мыслей. — Я видела, как он читает. Он не видит слов, он впитывает их всем своим телом, как будто пытается заползти в них и жить там.

Выражение его лица меняется, показывая тонкую трещинку в непроницаемой стене. Его взгляд перемещается на книгу, затем на меня, а затем снова отводится. Эта доля секунды раскрывает все. Там, конечно, есть чувство голода, но это не из-за еды.

— Почему?

Я могла бы солгать и излить банальности о праздниках или благотворительности, но я знаю, что и то, и другое заставит его отвергнуть меня и эту хрупкую… вещь, которая возникает между нами. Итак, я говорю ему правду.

— Потому что твои заметки о Томе Джоуде посвящены не только персонажу. Ты пишешь о голоде, потому что знаешь его. — Я делаю паузу, проверяя выражение его лица. Он остается неподвижным. — Ты не должен отдавать его обратно, когда не закончил говорить все, что хотел. И это твоя книга навсегда.

Краска заливает его щеки, пальцы на коленях сжимаются в комочки, и я готовлюсь к резким словам, приказывающим мне уйти, забрать мою еду, книгу и ненужное беспокойство. Он смотрит мне в глаза, и я почти вижу, как на его губах появляется выражение отказа, затем его взгляд снова переключается на книгу. Медленно, так медленно, что я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание и считаю секунды, он тянется к книге. Его движения медленные, нерешительные, возможно, он ждет, когда я выхвачу ее. Когда его пальцы касаются обложки, они дрожат. Он сгибает их и смотрит на меня.

— Поля чистые. — Я обхватываю колени руками, пытаясь стать меньше. — Ни с чьими мыслями не стоит спорить. Просто место для твоих.

Он открывает книгу так, словно держит в руках что-то священное. Его пальцы пробегают по пустым местам между абзацами, следуя словам, которые, я знаю, он уже выучил наизусть из библиотечного экземпляра. Света как раз хватает, чтобы увидеть, как движется его горло, и уловить, как его глаза скользят по страницам.

— Тебе следует уйти. — Его голос мягкий, в нем нет обычной защитной интонации. — Твоя семья…

— Они думают, что я у Кэссиди. — Я достаю свою собственную книгу — «Франкенштейн» Мэри Шелли. — Я могу остаться… если хочешь? Нам не обязательно разговаривать.

Он не отвечает мне, но откладывает библиотечную книгу и кладет на ее место новую, открытую на колени, его пальцы перелистывают страницы. Он шепчет, когда поворачивает их, и каждый звук эхом отдается в пустом пространстве между нами.

Я открываю свою книгу. Вместо того, чтобы читать, я наблюдаю за ним краем глаза, ожидая момента, когда он наконец потянется за едой. Это занимает больше времени, чем мне хотелось бы. Почти пятнадцать минут молчаливого чтения, прежде чем его рука вытягивается, мучительно медленно, и пальцы сжимают флягу с супом.

Он пьет его быстрыми, тихими глотками, чередуя с кусочками индейки. За все время он не произносит ни слова и не смотрит мне в глаза. Его бдительность никогда не ослабевает полностью, но напряжение в его плечах, кажется, немного спадает. И когда он, наконец, берет ручку и начинает писать, мое сердце замирает, и я опускаю глаза на открытую страницу передо мной.

Наблюдать, как он изливает слова на страницу, кажется слишком интимным, поэтому я тихо сижу здесь, уставившись в свою книгу, и говорю себе, что нахождение здесь — доказательство того, что кто-то знает о его существовании.

Я расхаживал по дому с тех пор, как ушла Лили, пытаясь отогнать воспоминания о ней, прижатой к стене, о вкусе ее губ и о том, как ее изгибы прижимаются к моим.

Прошло три часа. Из кухни в гостиную, в коридор и обратно. Мои ботинки оставили дорожку в пыли, которую я еще не убирал. Каждый раз, когда я прохожу мимо входной двери, моя рука тянется к замку, чтобы проверить его. … всегда проверяю.

От старых привычек трудно избавиться.

Затем я открываю окна. Все они закрыты… что я и так знал. Я проверил их уже дважды, но мои пальцы все равно проверяют защелки. Дом вокруг меня прочный, но я не чувствую себя в безопасности. Ничто не чувствует себя в безопасности, когда ее слова эхом отдаются в моей голове.

Ты просто напуган. Все еще чертовски боишься позволить кому-либо…

Я прервал ее поцелуем. Заставил ее замолчать своим ртом, потому что услышать правду вслух было хуже, чем любую ложь, которую я мог сказать себе.

Мое отражение бросается в глаза в затемненном окне. Татуированный. Широкоплечий. Ничего похожего на мальчика, который привык плохо спать… Если не считать затравленного выражения моего лица. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и закрываю глаза, чтобы не видеть этого.

Ее пульс под моей ладонью бился как у кролика. Ее сердце билось рядом с моим, когда я прижал ее к стене. На одну идеальную секунду она посмотрела на меня так, словно я все еще стоил того, чтобы меня спасли.

Это то, что пугает меня больше всего.

Я качаю головой и отталкиваюсь, направляясь на кухню. Электроприборы лежат там, где я оставил их вчера, тщательно разложенные, потому что контроль — это все, что у меня есть. Провода отсортированы по толщине, распределительные коробки сложены по размеру, инструменты разложены рядами. Все на своих местах…. Кроме хаоса в моей голове.

Около трех я перестаю убеждать себя, что мне следует лечь спать. Лестница в подвал скрипит, когда я несу вниз первую партию инструментов. Старая панель косится на меня со стены — крысиное гнездо из древней проводки, только и ждущее, чтобы сжечь это место дотла.

Я открываю крышку панели. Кто бы ни делал эту работу, его не волновало, что будет потом. Они просто хотели довести дело до конца и двигаться дальше, предоставив разбираться с последствиями кому-то другому.

Мои пальцы нащупывают приспособления для снятия проводов, и мышечная память берет верх. Тюрьма научила меня терпению. Строительные площадки научили меня точности. Оба научили меня тому, что если ты достаточно сосредоточен на предстоящей тебе работе, тебе не нужно думать ни о чем другом.