Чтение онлайн

Краска заливает ее щеки.

— Это нечестно.

— Нет? Тогда почему? — Я постукиваю пальцами по губам, скользя по ней взглядом. — Тебе интересно, что пять лет взаперти сделали со мной? Хочешь знать, извлек ли я какие-нибудь уроки?

— Ты не заслуживал…

— Ты понятия не имеешь, что я заслужил.

Она вздрагивает от резкости в моем голосе, но стоит на своем.

— Я знаю тебя. Лучше, чем кто-либо другой. Я видела сквозь каждую стену, которую ты построил, каждую сказанную тобой ложь и каждый раз, когда ты пытался убедить себя, что тебя не стоит спасать.

Правда обжигает, но я не могу позволить ей увидеть это. Я не могу позволить ей пробиться сквозь броню, на создание которой я потратил годы.

— Ты увидела то, что хотела видеть. — Мой тон пренебрежительный. — Проект. Благотворительный фонд. Сломленный ребенок, спящий в заброшенных зданиях, которого ты могла бы спасти, чтобы доказать, что ты лучше всех в этом гребаном городе.

— Это неправда. Я видела тебя. Я увидела мальчика, который писал на полях книги, и смотрел на меня, как… — Она снова качает головой, поджимая губы.

Это движение приводит мой взгляд к ее губам, и потребность прикоснуться к ней настолько сильна, что я почти протягиваю руку. Вместо этого я смеюсь — резкий, ломкий звук, мои губы кривятся.

— Иди домой, Лили. — Я начинаю отворачиваться.

— Ты даже не смотришь на меня, — шепчет она. — Прямо как в зале суда.

Ее слова проникают мне под кожу.

— Не надо.

— Не надо что? Рассказывать о том, как ты закрылся, или спросить, почему ты отстранился от меня?

— Ты, блядь, понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Вот почему я спрашиваю! Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, но то, как ты вел себя, не имело смысла.

— Ты знала только то, что я хотел, чтобы ты знала. Ты была слепа, как и все остальные, к правде.

— Все было не так. Перестань пытаться превратить это во что-то уродливое. Я помню записки, которые ты оставлял для меня.

— Неужели ты не понимаешь? Я написал то, что ты хотела услышать. — Я тщательно подбираю каждое слово. — Я сыграл свою роль. Травмированный ребенок учится доверять. Потерянная душа, нашедшая свой путь. Должно быть, это заставило тебя почувствовать себя чертовски особенной, думая, что ты единственная, кто может спасти меня.

— Прекрати это!

— Почему? Правда в том, что я был голоден и замерзал, а ты предложила еду и тепло.

— Это еще не все. Я любила тебя, а ты любил меня. Ты можешь лгать обо всем остальном, но не лги об этом.

— У нас не было ничего. — Ложь сгорает на выходе. — Я был напуганным ребенком, притворяющимся, что ему не все равно, потому что это было лучше, чем быть одному. А ты… — Я пожимаю плечами. — Ты была легкой добычей.

— Заткнись! — Она движется слишком быстро, чтобы я мог увернуться, и ее пальцы впиваются в ворот моей рубашки. — Ты не имеешь права этого делать. Ты не можешь притворяться, что то, что у нас было, было ненастоящим.

Прежде чем я успеваю остановить себя, мои руки опускаются на ее талию. Я разворачиваю нас обоих, пока она не упирается спиной в стену рядом с дверью. Она задыхается, ее руки сжимают мою рубашку.

— Это то, чего ты хочешь, Лили? — Мой голос грубый, смесь гнева и отчаяния. — Ты хочешь доказать, что все еще влияешь на меня? Ты все еще пытаешься спасти меня?

— Я хочу правду. — Ее дыхание обдает мое лицо, и все во мне болит от желания сократить расстояние между нами. Попробовать ее на вкус и игнорировать все причины, по которым я не могу позволить этому случиться.

— Правду? — Я наклоняюсь ближе, позволяя ей почувствовать твердость моей груди, силу, которую помогла создать тюрьма. — Правда проста. Я больше не тот мальчик, и ты все еще не можешь исправить то, что сломано внутри меня. Правда, Лили, в том, что тебе нужно забыть все свои фантазии обо мне, потому что парень, которого ты знала, умер в ту секунду, когда на его запястьях защелкнулись наручники.

Она издает звук, как будто я причинил ей физическую боль, но ее руки не ослабляют хватку.

— Я тебе не верю.

— Это правда? — Я прижимаюсь ближе, используя свое тело, чтобы прижать ее к стене. — Посмотри на меня, Лили. Ты видишь здесь свой драгоценный проект? Тот, которому ты писала все эти милые записки?

— Прекрати. — Слезы наполняют ее глаза, но она не отводит взгляд. Она никогда, черт возьми, не могла.

— Почему? — Я протягиваю руку и хватаю ее за запястья, освобождая ее руку от моей рубашки, и зажимаю их у нее над головой. — Потому что это причиняет боль или потому что ты не хочешь признавать, что повелась на ложь? Ты никогда не любила меня, Лили. Тебе нравилось, что ты чувствовала, помогая мне. Бедный, сломленный Ронан, сгорающий от лихорадки на той фабрике. — Я позволяю себе ухмыльнуться. — Держу пари, ты чувствовала себя героем в тот день, не так ли? Нашла меня и накормила, как бездомную собаку, которую ты могла бы приручить.

— Ронан, пожалуйста… — Ее голос срывается. — Ты же знаешь, что все было не так.

— Я ни хрена не знаю. Я просто понял, кем ты хочешь меня видеть. Все, что мне нужно было сделать, это подпитаться твоей маленькой фантазией.

Она вырывается из моих объятий, но я не отпускаю ее. Я не могу. Ее кожа мягкая и теплая под моими пальцами, пульс на запястье трепещет, как птица в клетке.

— Ты был чем-то большим. — Теперь ее слезы текут ручьем, но голос остается твердым. — Ты был всем. И ты это знаешь. Ты просто напуган. Все еще так чертовски боишься позволить кому-либо… позволить мне…

Я целую ее.

Это должно заставить ее замолчать. Доказать, что она неправа, и показать ей, что я именно тот ублюдок, за которого себя выдаю. Но в ту секунду, когда наши губы встречаются, все эти годы между нами превращаются в ничто.

На вкус она как слезы и воспоминания, отчаяние и надежда. Ее голос из прошлого громко шепчет мое имя в моей голове. Воспоминания о каждой ночи, которую я провел в своей камере, стараясь не думать о том, что она чувствовала, как она звучала под моими руками, заполняют мой мозг до тех пор, пока я не могу думать ни о чем, кроме того, как она прижимается ко мне прямо сейчас.

Моя хватка на ее запястье усиливается — в наказание или в молитве, я больше не знаю.

Она издает звук, надломленный и жаждущий, и я проглатываю его. Делаю его своим. Делаю так, чтобы было больно. И целую ее крепче. Семь лет я жил без этого. Без нее. И каждая секунда этого времени врезается в меня с силой, достаточной, чтобы раздробить кость.

Ее руки сжимаются в моей хватке, и когда я не отпускаю ее, она прикусывает мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы ужалить, но достаточно мягко, чтобы напомнить мне, как она умоляла о большем.