Чтение онлайн

Но я не плачу. Я просто смотрю в потолок и жду, когда боль в груди утихнет.

Этого не случается.

Проходят часы, а может, всего лишь минуты. Я уже не знаю. Мои конечности отяжелели, в голове шум. В конце концов усталость побеждает, и мои глаза закрываются, но сон не приносит облегчения. Это приносит сны… кошмары, в которых я стою снаружи комнаты со стеклянными стенами, в то время как Ронан медленно замерзает до смерти внутри, а люди проходят мимо, игнорируя мои крики о помощи.

Когда я просыпаюсь, за окном серый свет. Мама ходит по дому, ее голос доносится из коридора, когда она рассказывает папе о поездке к сестре. Их голоса и смех наполняют дом. Обычные звуки, обычные разговоры.

Но ничто не является нормальным. Ничто и никогда больше не будет нормальным для меня.

Я вытаскиваю себя из постели и принимаю душ, прежде чем спуститься на завтрак. Я улыбаюсь там, где это необходимо, и киваю в нужные моменты.

Мама смотрит на меня поверх своей кофейной чашки.

— Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Ты сегодня тихая.

— Просто устала. Я не очень хорошо спала. — Это не ложь.

Она изучает меня мгновение, затем кивает.

— Ну, ты всегда можешь вздремнуть, пока мы в дороге.

В машине становится легче, потому что я сижу на заднем сиденье и могу притвориться, что читаю. Но я не могу разобрать ни одного слова на странице. Все, что я вижу, — это Ронана, стоящего там, на фабрике, и разбивающего мне сердце своими словами.

Я лезу в карман пальто за наушниками, и мои пальцы касаются бумаги. Я хмурюсь, вытаскивая ее и разворачивая. У меня сводит живот, когда я узнаю почерк.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить его на корабль, потерпевший крушение.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить его. Мои глаза наполняются слезами, зрение затуманивается, когда я снова перечитываю эти слова.

Я этого не понимаю. Я не понимаю его. Я не знаю, когда он это сделал и как он это сделал. Но в какой-то момент, между всеми этими словами и всеми способами, которыми он сломал меня, он сунул это мне в карман.

Последняя записка.

Последнее прощание.

Мои пальцы мнут бумагу, затем снова разглаживают ее.

На переднем сиденье мама и папа обсуждают новогоднюю вечеринку, которую планирует моя тетя, не замечая, что их дочь тихо разваливается на заднем сиденье.

Я аккуратно складываю записку и засовываю ее обратно в карман. А потом я даю волю слезам, в то время как мир проносится за окном, унося меня далеко от Ронана.

Я не двигаюсь, пока звук ее шагов не затихает вдали. Пока она не уйдет, снова оставив меня одного, и я наполовину задаюсь вопросом, была ли она вообще здесь.

Может быть, все это было ненастоящим.

Нет. Нет!

Я бью кулаком по стене. Боль пронзает мою руку, кость с тошнотворным треском соприкасается с кирпичом. Но это ничто по сравнению с огнем внутри меня или с тем, что при каждом вдохе кажется, будто я глотаю острые лезвия. Мир наклоняется, расплывается по краям, так что я снова ударяюсь о стену… и еще раз. Пока по его поверхности не размажется кровь, а моя рука не станет такой же сломанной, как и все остальное вокруг меня.

У меня подкашиваются ноги. Пол устремляется мне навстречу. Каждое слово, которое я сказал ей, прокручивается в моей голове. Каждое из них было выбрано так, чтобы ранить глубже, чтобы заставить ее возненавидеть меня и перестать смотреть на меня так, как будто я кто-то, кого стоит спасти.

Ты меня утомляешь.

Ложь обжигает мне горло, смешиваясь с желчью. Она никогда не была утомительной. Она была воздухом в моих легких, когда я тонул. Светом, который вел меня домой, когда я терялся в темноте. Надеждой, когда я забывал, каково это — хотеть большего, чем просто выжить.

Изображающей спасителя.

Еще одно. На этот раз вкус крови и стыда. Потому что она никогда ни во что не играла. Когда все остальные смотрели сквозь меня или видели ребенка, живущего за чертой бедности, проблему, которая доставляла им дискомфорт, она смотрела глубже. Она обнаружила те части меня, которые я считал мертвыми. Она заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем просто еще одним ребенком, умирающим в беде.

Ты мне не нужна.

Это была самая жестокая ложь из всех. Потому что она действительно нужна мне. Как дыхание. Как поэзия. Как все, что делает жизнь больше, чем просто существование. Но именно по этой причине ей пришлось уйти. Вот почему она должна ненавидеть меня.

И почему она не может быть здесь и посмотреть, что будет дальше.

Моя неповрежденная рука дрожит, когда я вытаскиваю пузырек с таблетками из кармана. Это третий рецепт, который я беру с тех пор, как подделал первый, и большинство из них уже не действуют. Они почти не уменьшают боль. Я вытряхиваю две таблетки, затем третью, в погоне за облегчением, которое с каждой дозой становится все дальше.

Я помню, как подделал тот первый рецепт. Как легко было вернуться к той же схеме, которой я научился, наблюдая за своей мамой. Слышу те же оправдания, которые она использовала, пока я писал второй.

Это другое. Это просто для того, чтобы справиться с болью. Просто пока я снова не смогу дышать. Просто пока…

Но «только до тех пор, пока» не превратилось в «еще только один». Затем «еще только два». Затем я наблюдал, как пузырек становится легче, в то время как боль становилась все сильнее, и стыд сильнее разгорался в моих венах.

«Детка, иногда тебе нужна помощь, — мамин голос шепчет в моей голове. — Иногда боль слишком сильна, чтобы справиться с ней в одиночку».

Воспоминание поражает меня сильнее, чем кулаки Дэна. Мама на полу в ванной, на губах кровь от кашля, на руках следы от ударов. Я, десятилетний мальчик, помогаю ей считать таблетки. Ее голос срывался, когда она обещала, что это в последний раз. Она вылечится. Ей станет лучше. Она снова была бы моей мамой.

Теперь я тот, кто дает себе обещания, которые не может сдержать. Тот, кто наблюдает, как таблетки исчезают слишком быстро.