Чтение онлайн

Вой сирен становится громче. Ближе.

Закрывая глаза, я думаю о Лили и записке, которую я оставил в ее кармане. Моя правда скрыта в прощании.

Красные и синие огни вспыхивают в окнах, видимые сквозь мои веки. Хлопают дверцы машины. Приближаются шаги. Голоса выкрикивают команды, которые я едва слышу из-за звона в ушах.

Я остаюсь там, где я есть. Я не сражаюсь и не убегаю. Я не смог бы убежать, даже если бы захотел. Я не утруждаю себя разговорами. Мой голос все равно пропал, уничтоженный кровавым кашлем.

Я просто показываю им, что от меня осталось, и позволяю им делать то, что я не могу.

Руки хватают меня, грубо, но не жестоко. Кто-то проверяет мой пульс и вызывает скорую. Кто-то еще зачитывает мне мои права, но слова искажены и не имеют смысла.

Последнее, что я вижу перед тем, как меня вытаскивают, — это ее имя, написанное моей кровью на белом кафельном полу.

У некоторых историй не бывает счастливого конца. Но, возможно, некоторые концовки помогают другим историям найти лучший путь.

Может быть, когда-нибудь она простит меня.

Может быть, она поймет.

Может быть, она забудет обо мне.

Воют сирены, когда меня загружают в машину скорой помощи, и все погружается во тьму.

Двери продуктового магазина с тихим шипением открываются, и я заставляю себя войти внутрь. Наверное, мне следовало дождаться окончания заседания комитета, прежде чем появляться на публике, но моя кухня пуста, и я не могу вечно прятаться в своей квартире. Я беру корзину и, опустив голову, иду по проходам, стараясь избегать других покупателей. Если я буду вести себя достаточно тихо и никому не смотреть в глаза, надеюсь, они оставят меня в покое.

Это тщетная надежда, потому что это маленький городок, и все знают обо всем, что здесь происходит.

Разговоры умолкают, когда я прохожу мимо, только для того, чтобы возобновиться шепотом, как только я оказываюсь достаточно далеко, чтобы не слышать слов, только звук их голосов. Мать Кейт замечает меня в отделе свежих фруктов и разворачивает свою тележку, отъезжая прочь, как будто мое присутствие может ее заразить.

Эта мысль заставляет меня тихо рассмеяться. Лицемерие сильное, учитывая, на что способна ее собственная дочь.

Я стараюсь не обращать на это внимания и сосредотачиваюсь на списке продуктов первой необходимости, которые мне нужно купить.

Хлеб. Кофе. Еды хватит как минимум на пару дней. Каждый продукт — напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда все остальное разваливается на части.

— Что ж. — Тишину прорезает голос Беверли Уолш. — Я не ожидала увидеть, как ты покажешься на публике.

У меня сводит желудок, но я не оборачиваюсь.

— Я должна сказать. — В ее тоне сквозит искусственная озабоченность. — Снова встречаться с ним кажется особенно неразумным, учитывая твою должность.

Угроза даже не тонкая. Я заставляю свою руку не дрожать, когда тянусь за пакетом молока, и говорю себе не отвечать ей. Это то, чего она хочет. Не доставляй ей такого удовольствия.

— Школьный совет очень серьезно относится к поведению наших учителей. — Каждое слово — тщательно нацеленная стрела. — Особенно тем, кто работает с впечатлительными молодыми умами.

— Вы репетировали эту речь перед зеркалом, Беверли? — Ладно, очевидно, я все-таки не собираюсь молчать. — Или ваша самоправедность приходит вообще без каких-либо усилий?

Она прищелкивает языком.

— Такая враждебность… Хотя, я полагаю, этого следовало ожидать, учитывая твою связь.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гнев выжигает все остатки самообладания, которые у меня были.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. Или о нем.

— Нет? — Ее улыбка язвительна. — Я знаю достаточно, чтобы усомниться в том, что тому, кто поощряет насилие средь бела дня, следует доверять общение с детьми.

— Все было не так, и вы это знаете.

— Правда? — Одна идеально вылепленная бровь приподнимается. — Весь город был свидетелем того, что произошло возле «Уилсона». Так же, как они увидели твою маленькую… демонстрацию возле коктейль-бара. — Ее губы изгибаются в жестокой улыбке. — Скажите мне, мисс Глэдвин, чему вы учите этих детей о последствиях, суждениях и морали?

Слабая хватка, которую я держу в руках, рушится.

— Вы действительно хотите поговорить о морали? Ладно. Почему бы нам не поговорить о том, как вы потратили годы, решая, кто в этом городе заслуживает искупления? Или то, как вы используете свое положение в школьном совете в качестве оружия? На самом деле, почему вы вообще в нем состоите? У вас больше нет детей школьного возраста. У вас вообще нет причин там присутствовать. — Я машу рукой, когда ее губы приоткрываются. — Не трудитесь отвечать мне. Я знаю ответ. Вам нравится разрушать жизни, потому что это подпитывает ваш комплекс Бога.

Краска заливает ее щеки, поднимаясь от воротника.

— Я защищаю наше сообщество.

Я фыркаю.

— Вы не защищаете ничего, кроме собственного эго. — Весь гнев и боль, которые я сдерживала годами, выливаются наружу. Мой голос повышается, разносясь по проходу. — Где была ваша защита, когда ему было семнадцать и он был бездомным? Когда он спал в заброшенных зданиях? Когда он голодал? Тогда вам было наплевать на чью-либо защиту. Вы заботились только о внешности. Так же, как и сейчас.

— Как ты смеешь!

— Нет! Как ты. — Меня трясет, адреналин бурлит во мне. — Ты стоишь там в своих туфлях за тысячу долларов и выносишь суждения о жизнях людей, хотя никогда не знала, что значит голодать или мерзнуть. Ты ни хрена не представляешь, каково это — терять тонущего человека или наблюдать, как избирательная мораль этого города уничтожает людей, которые больше всего нуждаются в помощи.

Беверли открывает рот, но прежде чем она успевает заговорить, раздается другой голос.

— Здесь какая-то проблема?

Ронан.

Я была так сосредоточена на Беверли, что не услышала его приближения. Но вот он здесь, стоит сбоку от нас, излучая едва скрываемую жестокость. Глаза Беверли сужаются.

— Что ж. — Она поджимает губы. — Полагаю, это подтверждает мою точку зрения относительно твоего суждения.

Я разворачиваюсь, мне нужно сбежать, нужно убраться подальше от нее и воздуха, отравленного ее ханжеским дерьмом. Я ухожу.

— Лили. — Голос Ронана преследует меня, пока я спешу по проходу. — Подожди.