Чтение онлайн

Его напарник переминается с ноги на ногу.

— Свидетели сказали, что вы пытались уйти до того, как это переросло в рукоприкладство.

Его слова не имеют смысла. Люди видели, что произошло, и сказали правду? Они не исказили ее, чтобы соответствовать тому, что ожидали увидеть?

— Нам понадобится официальное заявление. — Старший офицер достает еще бумаги. — И могут возникнуть дополнительные вопросы, в зависимости от того, будут ли предъявлены обвинения.

— Обвинения. — Это слово наполнено всем страхом, который я пытаюсь скрыть.

Вот и все. Здесь они говорят мне, что я возвращаюсь в тюрьму. Там они объясняют, что из-за моего послужного списка у нас нулевая терпимость к насилию. Одной драки достаточно. Мой разум уже подсчитывает. Минимум три года. Может быть, пять.

— Против Хартмана. — Его брови слегка приподнимаются. — За мисс Глэдвин. За нападение.

Подождите… Что? Они говорят не обо мне? Они говорят о предъявлении обвинения Дэну.

— А как насчет вас? Вы тоже хотели выдвинуть обвинения?

На мгновение я теряю дар речи. Я не могу думать из-за помех в голове. Они предлагают мне выдвинуть обвинения? Мне? Бывшему заключенному, который считается опасным? Тот, кого все считают угрозой?

— Нет.

Он кивает, ничуть не удивленный.

— Нам все равно нужно ваше официальное заявление о том, что произошло.

Я рассказываю им то, что им нужно знать, придерживаясь фактов.

Это начал Дэн. Лили ударили. Я ответил.

Когда я заканчиваю говорить, Том прочищает горло и делает шаг вперед.

— Я также могу подтвердить, что после этого он направился прямо сюда. Он провел у меня час, потом вернулся домой. С тех пор он здесь.

Офицер делает пометки, затем закрывает свою книгу.

— Этого должно хватить. Мы свяжемся с вами, если нам понадобится что-нибудь еще.

Я провожаю их до двери, все еще ожидая, что они передумают, но они просто кивают мне на прощание и возвращаются к своей машине.

Том остается на крыльце, наблюдая, как они отъезжают. Когда исчезают задние фары, он поворачивается и смотрит на меня.

— Я же говорил тебе, что ты не будешь разбираться с этим в одиночку.

Я не знаю, что на это сказать. На все из этого. Люди вступались за меня. Том стоял у меня на кухне и следил за моими движениями, как будто это было нормально.

Теперь, когда угроза миновала, мои руки трясутся, адреналин уходит. Я засовываю их в карманы, пытаясь скрыть это.

И тут до меня доходит.

Я хочу остаться здесь.

Осознание этого выбивает меня из колеи.

Когда это произошло? Когда это перестало быть просто еще одним временным местом существования? Когда я начал желать большего, чем просто выживания?

Но я хочу. Я хочу построить здесь жизнь. Я хочу закончить работу, начатую Эдвардсом. Я хочу доказать, что я лучше, чем они меня помнят.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужен кофе. — Том уже направляется обратно на кухню. — И, может быть, немного настоящей еды. Держу пари, ты не завтракал.

Я смотрю, как он ходит по кухне, и в моей груди разрастается незнакомое чувство. Это неудобно, неуклюже, но реально. Я чувствую себя незащищенным, уязвимым до такой степени, что мне хочется отступить.

Я не знаю, как это сделать. Как принять помощь и поверить, что, возможно, только возможно, я не так одинок, как думал. Все внутри меня хочет убежать, оттолкнуть его и спрятаться там, где никто не сможет увидеть, как сильно это потрясло меня.

Том включает кофеварку, как будто это рутина, которой мы следовали годами… и я позволяю ему. Потому что мне не нужно разбираться во всем этом прямо сейчас. Может быть, мне просто нужно научиться позволять кому-то стоять рядом со мной, пока я пытаюсь.

Голос в моей голове шепчет, что это не может продолжаться долго. Ничего хорошего никогда не получается. Каким-то образом я все испорчу, или вселенная найдет способ вернуть то, чего я осмелился позволить себе хотеть.

На данный момент я замолкаю и сажусь за стол, принимая кофе, который Том ставит передо мной — горячий, черный, именно такой, как я люблю, — и принимая его компанию.

Я провожу остаток выходных, прячась в своей квартире. Кэссиди остается со мной, спит на моем диване и будит меня каждые несколько часов, как предписал доктор. Швы на моей губе натягиваются при каждом движении, являясь постоянным напоминанием о том, что произошло. Синяк расползается по моей щеке фиолетовыми и желтыми оттенками, его невозможно скрыть, сколько бы тонального крема я ни пыталась нанести.

Мама звонит три раза в субботу днем и шесть раз в воскресенье. Я смотрю на ее имя на экране и переключаю каждый звонок на голосовую почту. Кэссиди отвечает на звонки, когда мама вместо этого пытается дозвониться, говоря ей, что я плохо себя чувствую, что мне нужен отдых и что я позвоню ей через пару дней.

Где-то в субботу звонит полиция и спрашивает, хочу ли я выдвигать обвинения. Я отвечаю, что нет. В этом нет смысла. Я знаю, что Дэн не хотел ударить меня, и хотя я зла на него, я не собираюсь разрушать его жизнь из-за ошибки, которую он совершил.

К тому времени, когда наступает утро понедельника, пульсация в моем лице уже не такая сильная. Швы все еще видны, но я подобрала лучший оттенок консилера, чтобы скрыть самые сильные кровоподтеки. Отметины на моем горле, которые Ронан оставил там в пятницу вечером, ничто по сравнению с тем беспорядком на моем лице. Блузка с высоким воротом легко прикрывает их.

Я смотрю на себя в зеркало в ванной, пытаясь увидеть то, что увидят все остальные. Учительница, ставшая жертвой насилия? Женщина, сделавшая неправильный выбор? Та, чье суждение следует подвергнуть сомнению? Или жертва того, что оказалась не в том месте не в то время?

Поездка в школу совсем не занимает времени, и голос директора Мартинес прорезает утреннюю тишину, как только я переступаю порог.

— Мисс Глэдвин. В мой кабинет, пожалуйста.

Я иду за ней по коридору мимо пустых классов и досок объявлений. Двое учителей прерывают разговор, чтобы посмотреть, как я прохожу. Я смотрю вперед, спина прямая, и пытаюсь не обращать внимания на то, как пересохло у меня во рту.

Она закрывает за нами дверь в свой кабинет и жестом приглашает меня сесть. Выражение ее лица непроницаемо, когда она занимает свое место за столом. Я не упускаю из виду, как ее взгляд задерживается на моем лице, оценивая нанесенный ущерб.