Чтение онлайн

Чемберлен оказался в непростой ситуации. Ему предстояло выступить на вечернем заседании палаты общин. Он прекрасно знал, что большинство членов парламента настроены в пользу решительных действий. «Не было сомнений, что палата была настроена в пользу войны, — вспоминал позже Черчилль. — Я бы сказал, что настроена более решительно и едино, чем во время заседания 3 августа 1914 года, в котором я тоже принимал участие» 154. Так же был настроен и его кабинет. Но выдвигать Германии ультиматум со сроком действия до полуночи без участия Франции, то есть фактически объявлять войну в одиночку, Чемберлен опасался. Приходилось маневрировать. В 19:30 началось вечернее заседание палаты общин. Атмосфера в зале была напряжена, «как в суде в ожидании вердикта жюри присяжных». Все ожидали, что скажет премьер-министр. Но Чемберлен не сказал ничего нового. Было очевидно, что он по-прежнему топчется на месте. В зале периодически слышались негодующие возгласы, в том числе и со скамеек, занимаемых членами консервативной партии. В какой-то момент, когда после выступления премьера от лица лейбористов поднялся говорить Артур Гринвуд (Эттли отсутствовал по болезни), консерватор-заднескамеечник Роберт Бутби громко крикнул: «Говорите от имени всей Англии!» (в исторической литературе эту знаменитую реплику обычно приписывают консерватору Лео Эмери) 155. Чтобы как-то сгладить недовольство, зревшее в рядах его собственной партии, Чемберлен экстренно предложил Черчиллю и Идену войти в состав правительства. Первому — в качестве главы Адмиралтейства (а не министра без портфеля, как предполагалось ранее), а второму — в качестве министра (секретаря) по делам доминионов. Черчилль, таким образом, встретил Вторую мировую войну на том же посту, на котором он встречал и начало Первой. Черчилль сразу же активно включился в работу и, еще не получив из рук короля печать Адмиралтейства, позвонил в посольство Франции и передал послу Корбену, что Франция рискует остаться в одиночестве, а Англия закроется на своих островах и будет защищать саму себя. После войны Уинстон объяснял Полю Рейно, что Корбен неправильно его понял (Черчилль плохо говорил по-французски и, если он общался с послом на этом языке, такое было вполне возможно), и он пытался сказать, что Британия готова сражаться за Польшу даже без участия Франции 156. Хотя, скорее всего, они общались на английском, который посол прекрасно знал, и Корбен правильно понял собеседника, а эпизод не вошел ни в воспоминания самого Черчилля, ни в его многочисленные биографии, потому что плохо сочетался с той линией, которой, как принято считать, всегда придерживался Уинстон.

Так или иначе, но на французского посла со всех сторон оказывалось сильное воздействие. Еще большее давление ощущали Чемберлен и Галифакс. Все требовали от них решительных действий. Галифакс, который был членом палаты лордов и выступил в ней с заявлением, схожим по содержанию с речью Чемберлена (лорды спокойно восприняли выступление главы Форин Офис), встретил на выходе из здания парламента Гринвуда, и между ними состоялся короткий разговор. «Господин министр, — поинтересовался лидер лейбористов, еще не отошедший от возбуждения, вызванного его выступлением в общинах, — могу я услышать от вас обнадеживающие слова?» «Если вы имеете в виду объявление войны, — ответил Галифакс, — то обещаю вам, что завтра я внесу ясность в этот вопрос». «Слава богу», — обрадовался Гринвуд 157. Но тяжелее всего пришлось Чемберлену. Против него выступила значительная часть правительства.

Одиннадцать министров, к которым чуть позже присоединились еще двое, во главе с Джоном Саймоном потребовали от премьер-министра, после его выступления в парламенте, немедленного предъявления ультиматума Германии со сроком исполнения до полуночи 2 сентября 158. Этот шаг иногда называют еще «бунтом правительства». После войны Саймон, возглавивший этот «бунт», был куда более осторожен в своих оценках. Возможно, 2 сентября он действительно не был в курсе всех деталей телефонных переговоров, которые вели Чемберлен и Галифакс с Даладье и Бонне, и подозревал главу своего правительства и министра иностранных дел в попытках закулисного сговора с Гитлером. В послевоенных воспоминаниях Саймон, уже обладая всей информацией, писал, что Чемберлен не несет ответственность за неопределенность своего выступления в палате общин, потому что весь вечер безуспешно пытался убедить французов в необходимости совместного выступления с ультиматумом Германии 159.

Предъявив свои требования Чемберлену, министры остались ждать его решения в кабинете премьера в здании парламента. По определению министра сельского хозяйства Реджинальда Дорман-Смита, министры устроили своему премьеру сидячую «забастовку» 160. Чемберлен оставил членов своего правительства дожидаться новостей в парламенте, а сам поспешил на Даунинг-стрит, 10. В резиденцию премьера были срочно вызваны Галифакс, Кадоган и посол Корбен. После обсуждения за ужином произошедших событий Чемберлен попросил соединить себя с Даладье. До французского премьер-министра удалось дозвониться в 21:50. Разговор получился тяжелым. Чемберлен объяснил Даладье, что в Британии сложилась взрывоопасная ситуация. Парламент и правительство ожидают от премьер-министра решительных действий, и, если Франция будет и дальше настаивать на 48-часовом сроке действия ультиматума, ситуацию «невозможно будет более сдерживать». Чемберлен предложил, чтобы послы Англии и Франции в Берлине выступили с совместным ультиматумом в восемь часов утра 3 сентября и, если до полудня от Гитлера не последует положительного ответа, обе страны считали бы себя в состоянии войны с Германией с двенадцати часов дня. Даладье в ответ сослался на предложение Чиано о созыве мирной конференции. Он понимал, что перспектив у этого предложения практически нет, но предлагал подождать с предъявлением ультиматума до полудня 3 сентября. Дальше последовала туманная фраза о том, что сказать больше по телефону нельзя, и предложение созвониться еще раз через четверть часа 161. Фактически после этого разговора разница во времени предъявления ультиматума сократилась до четырех часов. Англичане настаивали, чтобы сделать это в восемь утра, французы просили подождать до двенадцати дня.

В 22:30 последовал новый телефонный разговор между Лондоном и Парижем. В интервале между двумя звонками в обеих столицах прошло очередное обсуждение ситуации в узком кругу. На Даунинг-стрит понимали, что Чемберлен попал в западню. 3 сентября в одиннадцать часов утра должно было начаться утреннее заседание палаты общин, и, если к этому времени ультиматум не будет объявлен, правительство Чемберлена могло уйти само или быть отправлено в отставку. Для премьер-министра один час разницы становился, таким образом, вопросом выживания. В Париже Даладье и Бонне тоже поняли, что рискуют остаться без союзника в самый критический момент. На этот раз Галифакс позвонил Бонне. Глава Форин Офис объяснил своему собеседнику, что, если на утреннем заседании парламента не прозвучит точное время истечения срока ультиматума Германии, у правительства возникнут большие сложности. Галифакс предлагал поэтому, чтобы послы обеих держав посетили Риббентропа в восемь часов утра и вручили ему ультиматум, согласно которому Германии давалось бы четыре часа для выполнения предъявленных требований (прекращение боевых действий и начало вывода германских войск). В случае невыполнения этих условий Англия и Франция считали бы себя в состоянии войны с Германией с полудня 3 сентября. Галифакс еще раз объяснил Бонне, что англичане не могут отклониться от этого графика. Если французы не готовы к совместному и одновременному демаршу, Галифакс предложил, чтобы они дали гарантии, что последуют вслед за англичанами в течение 24 часов. Галифакс допускал, чтобы французский ультиматум Германии был выдвинут в полдень, то есть на четыре часа позже английского. Бонне опять просил отложить совместный демарш до полудня и ссылался на некие обстоятельства, которые нельзя объяснить по телефону, но Галифакс не мог уже этого слышать и сказал, что англичане в любом случае предъявят ультиматум в восемь часов утра, а французы могут дожидаться полудня 162. На этом телефонные переговоры между двумя столицами завершились. И в Лондоне, и в Париже прекрасно понимали, что никаких уступок со стороны Гитлера не последует. Речь, таким образом, шла лишь о конкретном часе вступления Англии и Франции в войну.

В пять часов утра в воскресенье 3 сентября Невил Гендерсон получил от Галифакса инструкцию добиться в 9:00 (8:00 по лондонскому времени) аудиенции у Риббентропа или другого ответственного сотрудника германского МИДа 163 и передать ему ультиматум английского правительства. Другой телеграммой Гендерсону сообщалось, что, по договоренности с французским правительством, посол Франции вручит немцам аналогичный ультиматум чуть позже, в районе 12:00, со сроком исполнения от шести до девяти часов 164. В тексте самого ультиматума сообщалось, что более двадцати четырех часов назад английское правительство вручило Германии ноту, где немцам предлагалось немедленно прекратить боевые действия в Польше и приступить к выводу своих войск. Иначе, говорилось в ноте, Англия готова будет выполнить имеющиеся у нее перед Польшей

обязательства. Поскольку никакого ответа на это предупреждение так и не последовало, Германии дается время до двенадцати часов дня (11:00 лондонского времени) приступить к выполнению британских требований. Если этого не произойдет, Британия будет считать себя в состоянии войны с Германией, начиная с 11:00 по лондонскому времени 165. Немцам давалось три часа. В 10:20 по парижскому времени (в промежутке между двумя мировыми войнами Лондон и Париж находились в одном часовом поясе, и их время отставало на час от берлинского) Бонне телеграфировал Кулондру аналогичные инструкции. Послу предписывалось передать немцам, что при неисполнении французских требований Франция будет считать себя в состоянии войны с Германией, начиная с 17:00 (18:00 по берлинскому времени) 166. Франция, таким образом, вступала в войну на шесть часов позже Англии.

Оказалось, что в девять часов утра в воскресенье Гендерсона мог принять только Пауль Шмидт, который и был уполномочен Риббентропом сделать это. Шмидт, кстати, банально проспал и, схватив утром такси, помчался на Вильгельмштрассе, чтобы успеть в приемную министра буквально за минуту до английского посла. В 9:00 по местному времени Шмидт принял ультиматум и поспешил с ним в рейхсканцелярию, где в ожидании новостей собрались все высшие руководители Третьего рейха. Выслушав перевод текста ультиматума, сделанный тут же Шмидтом, Гитлер долго молчал. Все присутствовавшие тоже притихли. Затем Гитлер, повернувшись к Риббентропу, в гробовой тишине произнес: «И что теперь делать?» Своим вопросом фюрер как бы упрекал министра в том, что советы того привели к принятию неверного решения. Хотя Риббентроп лишь повторял всюду слова самого Гитлера, уверявшего всех, что Англия и Франция не посмеют объявить ему войну. «Полагаю, что через час появится французский посол с аналогичным ультиматумом», — невозмутимо ответил Риббентроп. «Господи, помилуй нас, если мы проиграем эту войну», — тихо произнес Геринг, когда Шмидт проходил мимо него. Геббельс, опустив голову, молча стоял в стороне, погруженный в свои невеселые мысли 167. Вскоре на Виль-гельмштрассе появился французский посол Кулондр.

Через десять минут после истечения срока английского ультиматума Риббентроп все-таки попросил Гендерсона явиться на Вильгельмштрассе. Но лишь для того, чтобы объявить послу, что никому не дозволено говорить с Третьим рейхом языком ультиматумов. Затем Риббентроп зачитал послу длинную и путаную бумагу, где вся вина за случившееся перекладывалась на Англию, а Гитлер представал единственным искренним и последовательным борцом за мир. Было очевидно, вспоминал Гендерсон, что заявление Риббентропа предназначалось исключительно для внутреннего потребления 168. Никто, кроме немцев, не смог бы поверить в те доводы, которые зачитал министр. Следующим утром, в половине двенадцатого, когда Англия и Германия уже находились в состоянии войны, весь состав британской миссии в Берлине, состоявший из тридцати мужчин и семи женщин, был отправлен на специальном поезде в нейтральную Голландию. Еще раньше, в девять утра, туда же были переправлены сотрудники французского посольства. Улицы Берлина, вспоминал Гендерсон, были тихи и пустынны, а провожавшие англичан немцы — подчеркнуто вежливы и предупредительны 169. Ничто в поведении немцев не напоминало той разнузданно-патриотической атмосферы, которая царила в Берлине накануне и после начала Первой мировой войны. Спустя шесть лет, когда Вторая мировая близилась к завершению и победа Союзников была не за горами, Гендерсон, оценивая пройденный Англией в 1930-е годы путь, писал: «Слишком долго Британия пребывала во власти благодушных мыслителей, политиков, гонявшихся за голосами избирателей, идеалистов, для которых слова значили все, а факты — ничего. Во власти тех, кто полагал, что войну можно предотвратить, поставив ее вне закона, что спокойствие Британии обеспечивается фразами о “коллективной безопасности”, а мир — идеалистическими речами в Женеве» 170. Жаль, что он «забыл» включить в этот перечень тех, кто до последнего пытался договориться с Гитлером, умиротворить его с помощью бесконечных уступок, сделанных за чужой счет. Правда, к этим последним в полной мере принадлежал и сам посол Гендерсон.

Пока же, 3 сентября 1939 года, Чемберлен на утреннем заседании палаты общин объявил, что с одиннадцати часов Британия находится в состоянии войны с Германией. Сообщение было встречено с воодушевлением всеми парламентариями. Консерватор-заднескамеечник Катберт Хедлэм восторженно записал в дневнике, что «никогда еще в нашей истории страна не была столь едина в поддержке правительства. (Британская) империя также объединилась против Гитлера» 171. Это действительно был очень важный момент. Годом ранее, во время Судетского кризиса, британские доминионы не хотели ничего слышать о войне в Европе. Теперь все было иначе. У Черчилля имелись веские основания заявить в выступлении по радио: «Нас горячо поддерживают 20 миллионов британских граждан, проживающих в самоуправляемых доминионах — Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке» 172. Несколько особняком, правда, стояла жемчужина Империи — Индия, где Неру заявлял, что его сторонники не поддержат войну за демократию, если население страны не получит право на самоуправление. Нельзя допускать участия Индии в конфликте, полагал лидер Индийского национального конгресса — самой массовой и сильной партии в стране, победа в котором будет так же плоха, как и поражение. Многие сторонники Неру прямо заявляли, что «трудности Британии дают Индии шанс» 173. Вопрос об участии Индии в войне был решен маркизом Линлитгоу, ее генерал-губернатором и вице-королем, тогда как двойственное поведение самих индусов до конца войны вызывало у англичан сильные подозрения в их благонадежности.

Поначалу Гитлер не отнесся серьезно к объявлению войны Англией и Францией. Свое ближнее окружение он уверял, что страны Запада вынуждены были объявить войну Германии, чтобы не потерять лицо перед всем миром. Реальных боевых действий за этим не последует, уверял фюрер. Вермахту даже был отдан приказ не предпринимать никаких шагов самому. «Конечно, мы находимся в состоянии войны с Англией и Францией, — рассуждал фюрер, — но если со своей стороны нам удастся избежать враждебных действий, ситуация вскоре успокоится. Однако, если мы потопим какой-нибудь их корабль, что приведет к появлению жертв, военная партия противника существенно усилит свои позиции». Лишь несколько позже, когда до Берлина дошла информация, что Черчилль возглавил Адмиралтейство в новом правительстве, Гитлер понял, что война с Англией будет настоящей 174.