Чтение онлайн

Все это так. Но есть ряд вопросов, точных ответов на которые нет до сих пор. А они могут сильно повлиять на окончательные выводы. Когда, например, Сталин принял решение двигаться в сторону договора с Гитлером? Если в августе, то заключения западных историков выглядят логично. А если в мае, сразу вслед за отставкой Литвинова? Тогда надо, по крайней мере, убедительно объяснить, чем он руководствовался в течение трех месяцев, когда вел переговоры с Западом. Было ли это искренним желанием создать антигитлеровскую коалицию и с помощью политики окружения заставить Германию отказаться от дальнейших агрессивных замыслов и обеспечить мир в Европе или подобным образом советский вождь хотел набить себе цену и вынудить Германию пойти на беспрецедентные уступки? Еще вопрос — смогла бы антигитлеровская коалиция устрашить и остановить Гитлера или война была в любом случае неизбежна? Чемберлен, например,

ошибочно полагал, что сдерживающим Германию фактором является сам факт переговоров о союзе между странами Запада и Советским Союзом. Другой вопрос — когда было принято решение разделить Восточную Европу с нацистской Германией? Вряд ли подобные планы рождаются спонтанно. А если окажется, что такой замысел существовал задолго до августовского пакта, то это заставит по-новому взглянуть на советскую политику накануне Второй мировой войны. Следующий вопрос — зачем Сталину нужна была отсрочка от участия в войне? Для того чтобы укрепить обороноспособность Советского Союза? Или чтобы лучше подготовиться к неизбежной войне и вступить в нее, когда Германия и страны Запада изрядно истощат друг друга в смертельной схватке? На сегодняшний день на эти вопросы нет ясных и убедительных ответов ни у российских историков, ни у их зарубежных коллег. Вполне возможно, что часть ответов содержится в недоступных для исследователей документах.

С пактом Молотова-Риббентропа многое еще остается неясным. Немало важных документов по-прежнему спрятаны от посторонних глаз в секретных российских архивах. Белым пятном, например, остаются обсуждения в комиссии политбюро по внешней политике. До сих пор непонятно, как обсуждались и принимались важнейшие решения в Советском Союзе накануне войны. Об этом писал еще Тейлор в начале 1960-х годов 147, но с тех пор мало что изменилось. Конечно, после распада СССР какие-то неизвестные до тех пор документы были опубликованы, но они пролили мало света на события августа 1939 года. Труднообъяснимые вещи происходят и с разными свидетельствами. В 1948-1949 годах, например, на основе протоколов допросов находившихся в советском плену личного адъютанта Гитлера Отто Гюнше и его камердинера Гейнца Линге специально для Сталина было составлено тайное досье НКВД. В 2005 году их свидетельства были впервые представлены в книге «Неизвестный Гитлер». Линге и Гюнше рассказали много интересного, но никаких свидетельств, касающихся событий июля-августа 1939 года, кроме краткого упоминания о том, что Гитлер провел эти летние месяцы в Оберзальцберге в компании Евы Браун, в книге нет 148. Неясно, куда делись дневниковые записи Геббельса за летние месяцы 1939 года. Подобных примеров много. Август 1939 года до сих пор остается «белым пятном» в истории. Так что, вполне вероятно, впереди историков ожидают новые интересные открытия.

24 августа Европа проснулась в новой политической реальности. Тогда еще никто не мог предположить, что до начала Второй мировой войны осталась всего неделя, но ее близость и неизбежность ощутили все.

Англичане назвали действия СССР «предательством» 1 и сделали вид, что обиделись. На самом деле чувства, которые испытали Чемберлен, Галифакс и их сторонники после подписания советско-германского пакта, напоминали скорее облегчение. Исчезла двойственность в их положении. Чемберлену не надо было и дальше заставлять себя делать то, чему противилась вся его натура. Еще 20 мая, в самом начале трехсторонних переговоров в Москве, Чемберлен обмолвился, что «скорее подаст в отставку, чем подпишет союзный договор с Советами» 2. Теперь все становилось на обычные места. Перед Англией, как и прежде, стоял привычный соперник, а с несостоявшимся союзником уже не надо было вести изнурительные переговоры, когда непонятно было чего хотелось больше — их успеха или провала. Именно из-за этой двойственности Чемберлен надеялся, что Гитлера сможет сдержать не столько союз с СССР, сколько сам факт переговоров с ним. Не надо также забывать, что с военной точки зрения Советский Союз расценивался в то время в Британии крайне низко. В Форин Офис вообще «никто не ожидал большой пользы от России и не считал, что она продержится больше двух недель» 3.

Некоторые авторы сегодня считают, что «если бы Советский Союз не был коммунистическим государством, европейская международная политика в 1930-е годы была бы совершенно другой. Некоммунистическая Россия, вероятно, быстро заключила бы союз с Западными демократиями против нацистской Германии. Возможно, такая коалиция смогла бы успешно удерживать Германию от развязывания войны» 4. Такой вывод нуждается в одном уточнении. Невилл Чемберлен был не просто убежденным и последовательным противником международного коммунизма и советского большевизма. Как и его отец Джозеф и сводный брат Остин, Невилл был русофобом. Своим сестрам Чемберлен-младший признавался в «глубочайшем недоверии к России» 5. Собственно говоря, Чемберлены никогда и ни от кого не скрывали своих чувств. Представители этой династии традиционно опасались России и выступали против сотрудничества с ней. И так же последовательно они выступали за сотрудничество с Германией. С любой Германией — кайзеровской, веймарской, гитлеровской. Антибольшевизм Невилла Чемберлена лишь усиливал его русофобские настроения. Он был вынужден искать союз со Сталиным, и когда последний «предал» его, он испытал, наряду с другими чувствами, своеобразное облегчение. Тейлор даже посчитал, что провал трехсторонних переговоров в Москве «убрал психологическое препятствие к войне» 6. Иначе говоря, настроиться на войну с Германией без такого военного союзника, как Сталин, многим британским консерваторам психологически было проще.

Другое дело, что быстрое заключение советско-германского пакта застало правительство Англии врасплох. Еще 19 августа Чемберлен ловил рыбу в Горной Шотландии, Галифакс проводил отпуск в Йоркшире, а военный министр Хор-Белиша безмятежно загорал на пляже во французской Ривьере. Всем им, как и остальным членам британского кабинета, пришлось срочно возвращаться в Лондон, чтобы решать, что делать в изменившейся ситуации. Король Георг VI последнюю неделю стрелял рябчиков в Балморале. Ему тоже пришлось вернуться в столицу. «Черт бы побрал этого мужлана Гитлера», — негодовал король, которого отвлекли от любимого занятия 7. Надо отдать англичанам должное — они быстро пришли в себя и в последнюю неделю августа действовали оперативно и слаженно. Вернувшийся в Лондон Георг VI обнаружил, что Чемберлен уже назначил на 24 августа срочное заседание парламента, обойдясь в условиях чрезвычайной ситуации без формального акта со стороны короля. Теперь Чемберлен просил возвратившегося монарха подписать 24 августа Билль о чрезвычайных полномочиях, который наделял бы правительство правом принятия постановлений в области военных мероприятий, получавших силу законов. Всеобщую мобилизацию Чемберлен объявлять не стал, опасаясь вызвать этим дальнейшую эскалацию конфликта, но приведение в боевую готовность противовоздушных сил и сил береговой охраны было объявлено еще 22 августа, как только стало известно, что Риббентроп летит в Москву. В общей сложности это затрагивало более 120 тысяч человек 8. Аналогичные меры тогда же были предприняты Францией, которая отозвала из отпусков и увольнений всех военных, привела в боевую готовность береговую охрану и флот 9.

В тот же день, 22 августа, Чемберлен обратился с личным посланием к Гитлеру, подтверждавшим, что Англия готова выполнить свои обязательства по отношению к Польше. «Если возникнет необходимость, — писал премьер-министр, — британское правительство полно решимости и готово задействовать безотлагательно все силы, находящиеся в его распоряжении, и невозможно представить, чем закончится вооруженный конфликт, однажды начавшись. Было бы опасной иллюзий считать, что, если война начнется, ее можно будет быстро прекратить». Чемберлен предлагал Гитлеру решить все вопросы с Польшей без применения силы, путем переговоров, и обещал в этом случае полное содействие Англии и последующие гарантии достигнутого результата 10. Это письмо было передано Гитлеру английским послом Гендерсоном 23 августа. Тогда же несмотря на то что в Лондоне еще не было до конца известно, что именно подписали СССР и Германия в Москве, английский кабинет принял решение, что любое советско-германское соглашение «никоим образом не затронет обязательств (Англии) по отношению к Польше, которые многократно подтверждались публично и которые (правительство Англии) твердо намерено выполнять» 11.

Передавая послание Чемберлена, Гендерсон обратил внимание на решительный, хотя и несколько театральный настрой фюрера. Послу даже показалось, что «ефрейтор предыдущей войны мечтает предстать победоносным генералиссимусом следующей» 12. Гитлеру действительно никогда не был чужд театральный пафос. Но в конце августа 1939 года он не блефовал. Дата вторжения в Польшу была определена, и после нейтрализации Советского Союза, казалось, ничто не могло поколебать его решимости. «На этот раз мы не обойдемся без насилия», — заметил Гитлер своему адъютанту 23 августа 13. Гендерсону фюрер сообщил о преследованиях немцев в Польше, о 100 тысячах немецких беженцев, покинувших Польшу в последние недели, о том, что вина за это ложилась и на Англию, которая поощряла поляков. В общем, привел традиционный для себя набор «аргументов». Все напоминало его прошлогодние нападки на чехов, когда надо было оправдать жесткую позицию по Судетам. На этот раз Гитлер добавил, что намерен воевать в любом случае, потому что войны не избежать, и он предпочитает начать ее сейчас, когда ему пятьдесят лет, а не позже, когда ему исполнится пятьдесят пять или шестьдесят 14. В тот момент Гитлера больше заботило оправдание для истории, чем поиски мирного решения.

24 августа Чемберлен выступил перед палатой общин. Он никогда не был выдающимся оратором и произносил свои речи ровным, бесцветным голосом. «Премьер-министр держался спокойно и с достоинством, — записал в дневнике Гарольд Николсон, — но не сказал не единого слова, способного кого-нибудь воодушевить. Он выглядел как патологоанатом, дающий заключение по делу об убийстве» 15. В тот день, однако, Чемберлен, пусть и без эмоций, произнес именно те слова, которые были необходимы и которых ждали от него члены парламента. Британский премьер признал, что советско-германский пакт стал для него «очень неприятной неожиданностью», но Британия будет сражаться ради защиты Польши. Если все усилия Британии сохранить мир не увенчаются успехом, объявил Чемберлен, «мы будем сражаться, но не за политическое будущее далекого зарубежного города, мы будем сражаться за сохранение тех принципов... разрушение которых повлечет за собой крах любых возможностей сохранить мир и безопасность для всех народов мира» 16. Страх перед войной, который испытывали парламентарии еще год назад, исчез, и его место заняло стремление «не допустить слабины» в британском ответе, — написал член палаты общин, отставной генерал Эдвард Спирс в своих воспоминаниях 17. Выступление премьера вполне соответствовало этим ожиданиям. Аналогичное заявление Галифакс сделал в палате лордов 18.

Жесткая позиция англичан вынудила Гитлера изменить свои первоначальные планы. Строго говоря, в последнюю неделю августа фюрер корректировал свою позицию дважды. Первый раз — 25 августа. Еще двумя днями ранее, когда ему только стало известно об успехе, достигнутом Риббентропом в Москве, Гитлер был уверен, что на следующий день правительства Чемберлена и Даладье падут. Именно поэтому он говорил 23 августа с Гендерсоном нарочито грубо. Когда посол стал объяснять, что у Англии есть обязательства перед Польшей, Гитлер прервал его: «Ну так и выполняйте их. Если выдали карт-бланш, то должны нести по нему ответственность» 19. Через два месяца с Польшей будет покончено, сообщил фюрер послу. И тогда, «если Англия будет настолько глупа, что попытается воспрепятствовать его планам», 160 дивизий будут брошены на Западный фронт 20. Прощаясь и уже стоя в дверях, посол, озадаченный столь холодным приемом, вынужден был признать, что его «миссия в Германию провалилась, и он горько сожалеет об этом» 21. Как только за послом закрылась дверь, фюрер радостно рассмеялся и бросил присутствовавшему на встрече статс-секретарю Вайцзеккеру: «Чемберлен не переживет этой беседы: его кабинет падет в тот же вечер» 22. Утром 25 августа Гитлер первым делом поинтересовался у своего пресс-секретаря Отто Дитриха, который мониторил для фюрера сообщения зарубежной прессы: «Какие там новости о правительственных кризисах (в Англии и Франции. — И. Т.)?»23 Оказалось, что ожидавшихся фюрером новостей нет.

Вероятно, Гитлер рассчитывал, что известие о германо-советском пакте вкупе с угрозами и грубым приемом, оказанном английскому послу, вызовут скандал в британском обществе, на волне которого правительство Чемберлена уйдет в отставку. На настроение Гитлера сильное влияние оказал рассказ Геббельса о пресс-конференции, устроенной им днем для иностранных журналистов. «Сенсация была фантастической, — докладывал министр пропаганды. — А когда за окнами одновременно раздался звон многих колоколов, британский корреспондент обреченно заметил: “Это похоронный звон по Британской империи”» 24. Отставка Чемберлена в такой обстановке казалась Гитлеру неизбежной. Потребуется какое-то время, чтобы в Англии появилось новое правительство. Тем временем Германия начнет военные действия против Польши, быстро вмешаться в которые из-за отсутствия правительства Англия просто не сможет. В этом Гитлер явно просчитался. Вопрос об отставке британского премьера даже не поднимался. Гитлер понял, что ему и дальше придется иметь дело с тем же британским правительством.