Чтение онлайн

Так или иначе, но общепризнанной датой начала Второй мировой войны в мире принято считать 1 сентября 1939 года. В 4:45 утра корабль германских ВМС «Шлезвиг-Гольштейн» с рейда Данцига обстрелял польские береговые укрепления, сделав первые залпы Второй мировой. Практически одновременно три армейские группы вермахта атаковали Польшу сразу на трех направлениях — из Померании, Восточной Пруссии и в районе Верхней Силезии. Поляки храбро сражались, но силы были слишком неравны. Польская кавалерия была не в состоянии противостоять танкам вермахта. Авиация Польши не только численно сильно уступала люфтваффе. Она была допотопной. Все это давало немцам неоспоримое преимущество, которое не могла компенсировать никакая храбрость польских войск. Сегодня совершенно непонятно, откуда в Польше накануне войны преобладала уверенность в том, что поляки одержат победу 118. Развитие событий уже в первые дни сентября полностью развеяло эту иллюзию.

Сообщения о начале агрессии Германии против Польши стали поступать в Лондон и Париж с семи часов утра. Кадоган был разбужен новостью о том, Данциг объявил о своем вхождении в состав Третьего рейха, а Германия начала боевые действия в Польше 119. Военного министра Хор-Белиша телефонный звонок разбудил в 7:20. О случившемся министру доложил генерал Горт. «Черт бы побрал этих немцев, — спросонья пробормотал Хор-Бели-ша, — быть разбуженным таким образом» 120. Чемберлен и Галифакс узнали о нападении Германии на Польшу из сообщения агентства «Рейтер», полученном в Форин Офис в 7:28. Информационное агентство переслало в Лондон текст обращения Гитлера к вермахту, прозвучавшего по германскому радио в 5:40 121. Через час, в 8:30, английский посол в Варшаве Говард Кеннард передал, что Краков, Катовице и другие польские города были подвергнуты бомбардировкам германской авиации 122. В это же время на Кэ д’Орсе получили сообщение своего посла из польской столицы 123. Сомнений в Лондоне и Париже остаться не могло — Гитлер начал войну с Польшей. То, чего так опасались в последние дни в западноевропейских столицах, стало реальностью, и на нее надо было как-то реагировать. Главный вопрос, на который английским и французским политикам предстояло дать ответ, — являются ли действия Германии casus foederis, иначе говоря, дают ли они достаточно оснований для выполнения взятых на себя гарантийных и договорных обязательств перед Польшей. Поиск ответа на этот вопрос занял у англичан и французов больше двух дней, в течение которых Польша, истекая кровью, сражалась с Германией в одиночку, а ее союзники раздумывали, вступать ли им в войну.

1 сентября в Лондоне и Париже объявили общую мобилизацию. Однако на этом решимость англичан и французов иссякла. Чемберлен и Даладье были, безусловно, не теми лидерами, которые способны руководить государством в период войны. На какие-то решительные заявления их еще хватало, но переход к столь же решительным действиям давался им с трудом. В 11:30 утра началось срочное заседание английского кабинета. Чемберлен сразу заявил своим министрам: «Событие, которое мы так долго и искренне пытались предотвратить, произошло. Наша совесть чиста, и не должно возникать никаких сомнений, в чем теперь состоит наш долг» 124. Но никаких действий вслед за этим заявлением не последовало. Между тем картина кардинально отличалась от той, при которой Британия вступила в Первую мировую войну. Как и двадцать пять лет назад, повод для войны не затрагивал напрямую британские интересы. Сам по себе конфликт вокруг Данцига, также как когда-то вокруг Сербии, мало волновал англичан. «Нам так же безразличен Белград, как Белграду Манчестер», — писала накануне Первой мировой войны газета The Manchester Guardian 125. В августе 1939 года капитан французской армии Д. Барлон отразил те же настроения в своем дневнике следующим образом: «Сегодня нам ничего не надо. У нас более, чем достаточно, колоний. Мы знаем, что благодаря линии Мажино наша территория надежно защищена от вторжения. Никто не хочет сражаться за Чехословакию или за Польшу. Девяносто пять французов из ста даже не смогут отыскать их на карте» 126.

В августе 1939 года журналисты снова задавались риторическим вопросом — кто пойдет умирать за Данциг?! 127 Но если в августе 1914 года тогдашнему главе Форин Офис Эдуарду Грею пришлось ждать, пока Германия нарушит нейтралитет Бельгии, чтобы разбудить национальную гордость англичан и убедить сначала либеральное правительство, а затем и палату общин объявить войну кайзеру, то теперь, в сентябре 1939-го, национальные чувства британцев были возмущены действиями Гитлера. Общественное мнение Англии и палата общин после нападения Германии на Польшу были готовы к войне. Но Чемберлен и его кабинет затягивали с принятием решения, которого от них ждали. То есть не Чемберлен подталкивал общественное мнение и членов парламента к войне, а наоборот — британское общество и палата общин требовали от премьер-министра выполнить обязательства перед Польшей.

Чемберлен решил начать с создания военного кабинета. Предполагалось, что новое правительство будет состоять из представителей разных партий и сил, в том числе оппозиционных премьер-министру внутри самой консервативной партии. Однако лейбористы сразу отвергли такое предложение. Их лидер Клемент Эттли не испытывал доверия к Чемберлену и его ближайшему окружению и хотел сохранить за своей партией свободу критики правительства 128. Зато сразу же согласился войти в состав военного кабинета другой острый критик Чемберлена — Уинстон Черчилль. Казалось, что его политическая звезда закатилась еще десять лет назад, и последние годы он был занят, главным образом, тем, что постоянно критиковал политику своей партии и лично премьер-министра Чемберлена. Эта критика сделала Черчилля популярным в обществе, что стало особенно заметным после провала политики умиротворения. Надо, правда, сказать, что оппозиционность Уинстона часто сильно преувеличивают. Главным для него было вернуться во власть. До лета 1939 года он полагал, что ему легче будет добиться этого через критику власти, но затем решил, что сотрудничество с ней открывает больше возможностей. «Принципиально между нами не существует разногласий, — признавался Черчилль лорду Галифаксу в конце июня. — Все мы (критики Чемберлена. — И. Т) по-своему одобряем политику, которую вы и премьер-министр сейчас проводите. Если разногласия и остаются, то касаются они лишь акцентов и методов, сроков и степени» 129. Конечно, Черчиллю было не все равно, кто стоит во главе критикуемой им власти, но фигура Чемберлена Черчилля вполне устраивала. Поэтому он сразу согласился на пост министра без портфеля, который предложил ему премьер-министр 1 сентября 130.

Попытки создания военного кабинета отлично иллюстрируют нерешительность Чемберлена в первые дни после нападения Германии на Польшу. «Я ничего не слыхал от Вас после нашей последней беседы в пятницу (1 сентября. — И. Т.), — написал Черчилль Чемберлену 2 сентября. — Я тогда понял, что должен буду стать Вашим коллегой, и Вы сказали, что об этом будет объявлено очень скоро. Не могу себе представить, что произошло за эти тревожные дни, хотя мне кажется, что теперь возобладали новые идеи, совершенно отличные от тех, что Вы выразили мне, сказав: “Жребий брошен”... Я считаю себя вправе просить Вас сообщить, каковы наши с Вами отношения, как общественные, так и личные» 131. Черчилль рвался в бой и не без оснований подозревал Чемберлена в новых попытках договориться с Гитлером. Его секретарша Кэтлин Хилл вспоминала, как в ожидании звонка от премьера Черчилль, «словно лев в клетке, мерил шагами кабинет, но звонка так и не последовало» 132.

Такие попытки действительно предпринимались. 1 и 2 сентября в события пытался вмешиваться шведский бизнесмен Далерус, который фактически передавал англичанам утверждения Гитлера и Геринга 133. Это были скорее не попытки нащупать мирное решение германо-польского конфликта, а способ затянуть время и дать вермахту возможность развить успех на фронте. Для этого Далерус передавал в Лондон, что немцы не будут бомбить английские города и мирные объекты, если англичане не будут предпринимать аналогичных действий против Германии 134. Завуалированная угроза Геринга достигла своей цели, и в течение первых месяцев войны (после того как англичане, наконец, ее объявили) они «ограничивались тем, что разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев» 135. Что же касается «мирных инициатив», в Лондоне быстро поняли смысл посредничества Далеруса и не воспринимали его всерьез 136. Кадоган уже 1 сентября сообщил шведу, что единственной основой для дальнейших переговоров могли бы стать прекращение огня и полный вывод германских войск с польской территории 137. Значение «переговоров» с Далерусом часто преувеличивается историками. На самом деле англичане обращали мало внимания на усилия шведа, прекрасно понимая, что он служит, возможно, сам того не осознавая, лишь ширмой для прикрытия германской агрессии.

Другое дело — официальные контакты, которые 1 и 2 сентября шли через посла Гендерсона. 1 сентября во второй половине дня английский посол получил телеграмму Галифакса, содержавшую текст ноты, которую следовало немедленно довести до германского правительства. «Германское правительство, — говорилось в ноте, — создало условия (агрессивный акт с применением силы против Польши, создающий угрозу ее независимости), которые побуждают правительства Соединенного Королевства и Франции выступить в защиту Польши... Если германское правительство не предоставит правительству Его Величества убедительных доказательств того, что агрессивные действия будут приостановлены и германские войска выведены с территории Польши, правительство Соединенного Королевства без колебаний выполнит свои обязательства по отношению к Польше» 138. В дополнительной инструкции, переданной Гендерсону, говорилось, что эта нота не является ультиматумом, а носит характер предупреждения. «Если германский ответ будет носить неудовлетворительный характер, — сообщалось послу, — следующим шагом будет ультиматум с ограниченным сроком действия или немедленное объявление войны» 139. Нота Галифакса появилась в результате дневного заседания британского кабинета, а ее следствием стали попытки Далеруса имитировать возможность мирного решения. Но время шло, Гитлер не отвечал, а германские вооруженные силы все глубже вторгались на польскую территорию и расширяли географию бомбардировок. «Никакого ответа от немцев, — записал Кадоган в дневнике 2 сентября. — Мы просто ждем» 140.

Создалась неловкая пауза, в которой Черчилль заподозрил «возобладание новых идей». На самом деле во время этой паузы англичане пытались согласовать свои дальнейшие шаги с французами. В Париже ни Даладье, ни Бонне не горели желанием воевать. И если Даладье все-таки понимал неизбежность ответных действий, то Бонне откровенно искал любую возможность, чтобы избежать выполнения Францией своих обязательств по отношению к Польше. С самого начала конфликта министр иностранных дел Франции ухватился за предложение Муссолини, сделанное еще 31 августа, провести 5 сентября мирную конференцию наподобие мюнхенской. Когда дуче делал свое предложение, военные действия в Польше еще не начались. Теперь же ситуация приобрела совершенно иной характер. Муссолини и сам не был уверен в том, что его предложение еще имело какое-либо значение 141. Тем более после того, как Галифакс сообщил Чиано, что переговоры с немцами возможны только после полного вывода германских войск с территории Польши 142. Но Бонне это не смущало. В полдень 1 сентября он дозвонился до французского посла в Риме и попросил Франсуа-Понсе передать Чиа-но, что Франция принимает предложение Муссолини 143. В ночь на 2 сентября Бонне инспирировал сообщение французского информационного агентства «Гавас». «Французское правительство, — говорилось в нем, — получило вчера извещение об итальянской инициативе, направленной на достижение европейского урегулирования. После его обсуждения французское правительство дало положительный ответ» 144. В то время, когда делалось это заявление, на Кэ д’Орсе одно за другим приходили сообщения о бомбардировках польских городов и продвижении германской армии. «Германская авиация продолжает интенсивные бомбардировки, — сообщил французский посол в Варшаве 2 сентября. — Имеются бесчисленные жертвы среди мирного населения» 145.

Следующий день был почти полностью посвящен согласованию общей англо-французской позиции. «С французами проблема, — записал Кадоган в дневнике 2 сентября. — Мы просто не можем больше ждать ответа от немцев. А французы не хотят выдвигать ультиматум раньше полудня 3 сентября, причем с 48-часовым сроком действия. Звонил Чиано и предлагал созвать конференцию пяти держав. (С участием Польши. Некоторые авторы пишут, что под пятой державой подразумевался Советский Союз 146, но итальянцы и французы имели в виду именно Польшу. — И. Т) Думаю, что в попытках вывернуться Бонне зашел слишком далеко. Премьер-министр (Чемберлен. — И. Т.) должен сделать этим вечером заявление в парламенте. Вечером соберется кабинет, который требует выдвинуть ультиматум с истечением срока действия в полночь. Но мы не можем сдвинуть с места французов» 147. Беда заключается в том, посчитал Галифакс, что «французы стараются уйти от своих обязательств перед Польшей и пытаются увлечь нас за собой» 148. В середине дня 2 сентября английский посол во Франции Фиппс сообщил Галифаксу, что Бонне «твердо настаивает на 48-часовом сроке действия ультиматума. Он утверждает, что таково требование Генерального штаба, который хотел бы обеспечить беспрепятственную эвакуацию (населения) больших городов и завершить всеобщую мобилизацию» 149. Генерал Гамелен действительно вспоминал потом, что просил Даладье не спешить с ультиматумом. «Британцы, — писал бывший начальник Генштаба, — настаивали на том, что боевые действия должны начаться как можно скорее, чтобы безотлагательно оказать полякам реальную помощь. Должен признаться, что я остался глух к этим требованиям, поскольку мы должны были выиграть время для наших собственных приготовлений. Имело смысл потерять несколько часов, но дождаться времени, когда мы смогли бы сами атаковать. Утром 3 сентября Даладье попросил меня начать боевые действия в пять часов вечера. Я не мог и дальше отказываться. Хотя на самом деле мне удалось отложить их до утра следующего дня» 150. Здесь, правда, не совсем понятно, что Гамелен имел в виду под боевыми действиями, поскольку фактически они так и не начались до мая 1940 года.

Всю вторую половину дня Кадоган, Галифакс и Чемберлен созванивались поочередно с Даладье и Бонне и пытались нащупать согласованное решение. В 16:00, прямо перед заседанием английского кабинета, Галифакс сообщил Бонне, что условием любых переговоров с Гитлером должен быть вывод германских войск из Данцига и с территории Польши. Бонне юлил, говорил, что приглашение полякам принять участие в мирной конференции вполне может удовлетворить их, утверждал, что ультиматум Гитлеру должен иметь 48-часовой срок 151. В общем, всячески пытался склонить англичан пойти на мировую с Германией. Сразу вслед за этим разговором, в 16:15 началось заседание британского правительства. Оно было очень коротким и длилось всего сорок пять минут. Министры практически единодушно отвергли предложения Бонне. Подводя итоги обсуждения, Чемберлен сказал: «Не должно быть никаких переговоров с Германией, пока она не продемонстрирует готовность вывести войска из Данцига и с территории Польши» и «было бы нежелательно предоставлять Германии времени больше чем до полуночи 2 сентября» 152. Иными словами, английский кабинет решил предъявить Гитлеру ультиматум с требованием вывода войск и сроком действия в несколько часов. В 17:00, сразу после заседания британского правительства состоялся телефонный разговор Кадогана с Бонне. Кадоган сообщил французскому министру решение кабинета, но Бонне стоял на своем. Он заявил, что французское правительство уже дало согласие Муссолини на проведение мирной конференции, при условии участия в ней Польши, и что Франция не может поддержать ультиматум, истекающий в полночь 2 сентября, поскольку ей требуется 48 часов для завершения своих приготовлений 153.